«Вот помолилась… условие поставила… ну что ж… не сердись… не сердись, Матерь Божия», — подумала суеверная Елена. Турбин испугался:
— Тише, ну тише… услышат они, что хорошего?
Но в гостиной не слыхали. Пианино под пальцами Николки изрыгало отчаянный марш «Двуглавый Орел»*.
Елена, напудренная, с подмазанными, поблекшими глазами, вышла в гостиную. Все двинулись к ней. Шервинский выпихнул на середину Петьку Щеглова. Тот, ошеломленный огнями, пляской и неизвестными веселыми людьми, готовый на все, выступил и выложил Елене с таким видом, как будто ему все равно:
— Папа мажет…
— Йодом… (Шепот суфлера.)
— Йодом бок, мама пляшет кек-вок.
— Господа!!
Ходить можно только до двенадцати часов ночи. Почему — неизвестно. Но до двенадцати. Поэтому ровно в четверть двенадцатого поднялась Ирина Най и стала прощаться. Огни на елке догорели, разогретая хвоя источала лесной дух, на полу блестело в двух местах олово конфет, пахло апельсинными корками.
— Приходите, приходите к нам еще, — говорила Елена, — мы все так рады были познакомиться с вами.