Мне ничем уже не смыть,
Вечно-юной Царь-Девице
Я не в силах изменить...
Жду, -- вторичным поцелуем
Заградив мои уста, --
Красота в свой тайный терем
Мне отворит ворота.
"Ясно, -- прибавляет Соловьев, -- что поэт здесь искренен, что это его настоящая вера, хотя бы порою он и колебался в ней..." Для его лучшего сознания красота и поэзия не могли уже быть пустым обманом, он, как и Шелли, знал, что это -- существо и истинная сущность всех существ, и если она и является как тень, то не от земных предметов.
Мы привели, вместе с Соловьевым, свидетельства обоих поэтов, которые, по его мнению, были особыми избранниками "женского существа". Из них один, величайший, признается, что он, во всем чувствуя эту "женственную Тень", однако лицом к лицу ее все же не увидал, другой же, хотя и был ею отличен печатью "поцелуя", однако навсегда остался в вечном лишь ожидании Царь-Девицы. Иначе говоря, оба поэта ведали Софию не в личном, а в космическом аспекте, будучи причастны софийности твари {Я пользуюсь здесь, как готовыми, понятиями, точный смысл которых дастся в моей книге "Свет Невечерний. Созерцания и умозрения" (М.: Путь, 1917).}, ее красе. Теперь сопоставим с этими признаниями записи самого Соловьева.
К сожалению, мы не имеем возможности дать точный биографический комментарий к его любовным стихотворениям за отсутствием полных данных. Более того, есть ряд стихотворений, относительно которых приходится колебаться, имеют ли они отношение к какому-либо определенному объекту или же к "женственной Тени" из "запредельного" мира, или, наконец, сразу к обоим. Так двоится в наших глазах, напр<имер>, следующее, тонко завуалированное, стихотворение (1892):