– - Что значат советы отшельника! -- сказал старец.-- Я могу только молиться -- и молчать.
Иваницкий, видя, что осторожный монах избегает решительных ответов на его вопросы, переменил разговор и спросил:
– - Не знаешь ли, отче, где живет здесь греческий купец Критос, давно поселившийся в Киеве и женатый на киевлянке?
– - Он уже перешел в вечность,-- отвечал монах,-- снедаемый горестью и раскаянием за то, что погубил дочь свою, выдав ее из честолюбия за латина. Вдова его, добрая и набожная Анна, с дочерью Калерией живет в старом городе. Но я бы напрасно толковал тебе, как найти дом и улицу. В целом Киеве только три порядочные улицы: прочие ни прямые, ни кривые, а составляют род лабиринта. Это странное сплетение переулков, в которых каждый строится, как ему угодно. Я дам тебе проводника.
Монах вошел в один из домов, в которых живут чернецы вокруг церкви, и возвратился с юношею, поручив ему проводить Иваницкого.
Вышед из ограды лавры, лежащей на расстоянии четверти мили от города, и миновав русский монастырь святого Николая на горе близ Днепра, Иваницкий пришел в Киев и, пробираясь по немощеным улицам между рядами деревянных домов, построенных на русский образец в одно жилье с подвалом, остановился возле одного старого дома с раскрашенными ставнями. Проводник, сказав ему, что здесь живет вдова грека Критоса, удалился. Иваницкий брякнул кольцом в калитку, и старая служанка вышла отворить ее.
В сенях встретила его пожилая женщина в русском шелковом шугае темного цвета. Голова ее повязана была черным платком.
– - Желаю тебе здравия и всякого благополучия, Анна Петровна!-- сказал Иваницкий.-- Я пришел к тебе с известием от приемыша твоего, Алексея Криницына.
– - От моего Алеши! -- сказала Анна, всплеснув руками.-- Он жив, бедненький! -- примолвила она и залилась слезами.-- Войди, батюшка, в светлицу,-- сказала Анна и, переступя за ним через порог, воскликнула: -- Калерия, Калерия, поди сюда, друг мой! Алеша, брат твой, жив. Вот от него вести!
Из другой комнаты выбежала опрометью девица и, увидев чужого человека в богатом польском полукафтанье, с золотым кушаком и саблею, остановилась, потупила глаза и, не будучи в состоянии ни скрыть внутреннего движения, ни преодолеть девической скромности, сказала дрожащим голосом: