Ганко (посмотрев исподлобья на боярина). Так говорят. Сказывают еще, что Москва и богата и торовата, но только для приятелей.
Литаврщик. А разве мы не приятели? Разве ты был глух. вчера, когда я во время обеда выбивал виваты под царскими окнами -- так, что чуть шкура на литаврах не полопалась? Разве ты не слыхал, как наши паны пили за здравие Русского царя и его вельмож, а русские бояре пили за здравие Польского короля и народа? Если б я знал вчера, что ты забудешь об этом, то пристукнул бы палкою по твоей голове на память, чтоб ты не вертелся впредь между музыкантами, как дьявол между грешниками.
Ганко. Ты, кажется, хочешь сердиться, пан Пузыревский; верно, и ты забыл также, что я пришел с вами из-под Львова не затем, чтоб откушать московских калачей. Моя доля награды также в Москве.
Вахмистр. Твоя доля награды! А тебе за что, цыганская кровь?
Ганко. За мою верную службу и за привязанность к вам, вельможные паны.
Молодой товарищ. Скажи лучше, к нашим коням.
Ганко (улыбнувшись лукаво). А разве это не все равно?
Вахмистр (поднял палку, чтоб ударить Ганко, но хорунжий удержал его руку). Миллион пятьсот тысяч бомб и чертей! Как, все равно что мы, что наши кони? Вот я тебя, цыганская вера!
Ганко (отступив назад). Зачем напрасно сердитесь, вельможный пан! Пословица твердит: "Кто любит попа, тот ласкает и попову собаку", а это то же самое, чтобы сказать: "Кто любит ездока, тот любит и коня его". Из этого ровнехонько выходит, что я, лечив ваших коней, любил вас, почтенные господа.
Вахмистр. Проклятый цыган, чертов брат! Он всегда вывернется; как ни брось кота на землю, а он все упадет на ноги.