- Изменник! - воскликнул я.
- Не горячись, он истинный друг твой. Увидев, что ты лишился веселости и отстал от всех своих привычек, он догадался, что казна твоя в чахотке. Наконец, когда приметил, что ты принялся осматривать и повертывать в руках свои пистолеты, добрый Петров не мог более вытерпеть и прибежал ко мне с просьбою, чтоб я поспешила к тебе _на сикурс_. Что ж ты молчишь?
Я взглянул на Груню исподлобья, в смущении и стыде, и приметил на лице ее веселость и улыбку.
- Полно унывать! - сказала Груня. - Не стыдно ли киргизскому наезднику горевать о потере добычи, когда он сам цел и невредим? Давно ли ты называл меня своим сокровищем, своим счастьем. Вот я перед тобою - а ты кручинишься о потере денег! - Груня села на софе, велела мне поместиться возле себя и сказала: - Ну, много ли мы спустили в этом году?
- Тысяч пятьдесят, слишком! Груня захохотала.
- Изрядно, очень мило! - воскликнула она. - А кажется, мы были так бережливы! Теперь посуди, стоит ли кручиниться из денег, стоит ли мучить себя для них? Это сущая пыль, которая разносится и наносится ветром.
- Утешительная философия! но без денег невозможно существовать, - отвечал я. - И самая нежная любовь, самая бескорыстная дружба могут наполнить только сердце…
Груня прервала слова мои.
- Ах, как ты умен без денег! - сказала она. - Но оставь это, любезный Выжигин! Ничего нет скучнее в мире, как рассуждения безденежной философии! Ну, сколько у тебя осталось?
- Менее нежели ничего.