Кондаченко, который, стоя на коленях, поддерживал ногу Огневика (между тем как Быевский развинчивал оковы), почувствовал, что узник затрепетал.
- Что, брат, струсил! - сказал насмешливо Кондаченко, посмотрев в лицо Огневику.
- Молчи, палач, и делай свое дело! - возразил Огневик грозным голосом.
- Палач! Я палач? Ах ты разбойник, бесов сын! - воскликнул Кондаченко в бешенстве и уставил кулаки, готовясь ударить пленника. Быевский удержал за руку своего товарища.
- Перестань! - сказал он. - Пусть черт дерется с мертвецами. Он почти уж в могиле!
- Постой, проклятая палеевская собака! Ты у меня завоешь другим голосом! - завопил Кондаченко и так сильно дернул за ногу сидевшего на соломе пленника, что тот упал навзничь.
- Расковывай скорее, что ли! - примолвил Кондаченко Быевскому. - Пора молодца на пляску!
Медленно привстал Огневик. Ничто не оскорбляет столько благородной души, как уничижение в несчастии. Не будучи в состоянии отмстить за обкду, он посмотрел с негодованием на дерзкого и сказал ему:
- Презренная тварь! И дикие звери не ругаются над добычей, готовясь растерзать ее, а ты…
- Полно толковать! - вскричал озлобленный Кондаченко. - Вставай и ступай на расправу! - Огневик не мог подняться на ноги. Сердюки пособили ему привстать и, связав назад руки, повели его из темницы. Тюремщик шел впереди с фонарем. Несчастный пленник, лежавший около двух недель без всякого движения, почти без пищи, в стесненном воздухе, едва мог передвигать ноги от слабости. Быевский поддерживал его. Пройдя длинный коридор, они вошли в погреб, которого дверь была не заперта. Провожатые позволили Огневику присесть на отрубке дерева, и он, бросив взор кругом подземелья, догадался, какая участь его ожидает.