Новоселье. Ч. 2.
МУДРЕНЫЯ ПРИКЛЮЧЕНІЯ КВАРТАЛЬНАГО НАДЗИРАТЕЛЯ.
Глава I.
Арестъ.
Нѣсколько человѣкъ оборванныхъ, немытыхъ и нечесаныхъ, заснувъ подъ открытымъ небомъ въ объятіяхъ Бахуса, и проснувшись за желѣзною рѣшеткою на лонѣ благочинія, сметали грязь съ мостовой, которой они наканунѣ били челомъ, въ буквальномъ смыслѣ. На тротуарѣ стоялъ городовой унтеръ-офицеръ въ шинели на опашь, въ фуражкѣ на бекрень, и чертилъ тросшью но песку. Полицейскій солдатъ расхаживалъ вокругъ работниковъ и понукалъ ихъ. Почти по срединѣ улицы стоялъ Квартальный Надзиратель, и съ особеннымъ вниманіемъ, хотя украдкою, поглядывалъ на окна втораго яруса. Квартальный Надзиратель былъ статный молодой человѣкъ, прекрасной наружности. Онъ имѣлъ черные волосы, орлиный носъ, большіе темноголубые глаза съ густыми бровями и длинными рѣсницами, и нѣжныя, полныя, розовыя уста. Ему было не болѣе двадцати пяти лѣтъ отъ роду. Мундиръ былъ на немъ новый съ красивымъ широкимъ шитьемъ. Высокая шляпа надѣта была молодецки и придавала ему воинственный видъ. Если бъ онъ былъ въ гусарскомъ мундирѣ, то, безъ сомнѣнія, въ окнахъ противолежащихъ домовъ мелькнулъ бы не одинъ чепчикъ но теперь, ни одно женское личико не показывалось въ окнахъ, на которыя устремлены были взоры Квартальнаго Надзирателя, и только по временамъ высовывалась изъ форточекъ кубическая голова лакея, сметавшаго пыль съ мебелей, который зѣвая вдыхалъ туманные пары, облегающіе Петербургъ въ осеннее утро.
Поклонники Бахуса, выметавшіе улицу, находились въ самомъ отчаянномъ положеніи. Въ домѣ, на который такъ пристально смотрѣлъ Квартальный Надзиратель, былъ винной погребъ, а напротивъ, нѣсколько наискось, питейный домъ. Спиртныя испаренія, медленно поднимаясь осенью въ верхніе слои атмосферы, дѣйствовали сильно на нервы любителей спиртовыхъ жидкостей, раздражая ихъ вкусъ и обоняніе, и они, удвоивъ усилія, скоро вымели одну часть улицы, чтобъ примкнуть къ питейному дому. Квартальный Надзиратель, погруженный въ думу, безпрестанно поглядывая на окна, не замѣчалъ, что работники очутились у него за спиною Вдругъ раздался стукъ но мостовой. Подъѣхали дрожки, запряженныя парою Вятскихъ бѣгуновъ, и остановились. На дрожкахъ сидѣлъ Частный Приставъ, человѣкъ лѣтъ за сорокъ, съ широкимъ лицемъ, толстый, здоровый, румяный. Онъ поправилъ шинель, распахнулся, и нѣсколько крестиковъ мелькнуло на груди его. Городовой унтеръ-офицеръ подбѣжалъ къ нему и, приложивъ руку къ козырьку своей фуражки, произнесъ громко: "Здравія желаю, Ваше Высокоблагородіе!"
Но Квартальный Надзиратель не слыхалъ ни стуку колесъ, ни конскаго шопота, ни восклицанія унтеръ-офицера. Онъ стоялъ на мѣстѣ, какъ вкопаный, вздыхалъ, и поглядывалъ на окна.
Частный Приставъ былъ человѣкъ добрый, но строгій, взыскательный по службѣ и, на бѣду, не обучался вѣжливости у французскихъ гувернеровъ. Онъ былъ изъ духовнаго званія, прослужилъ отлично въ военной службѣ двадцать пять лѣтъ, былъ десять лѣтъ вахмистромъ, привыкъ къ субординаціи, и не заботился о нѣжности выраженій. Будучи произведенъ въ офицеры, онъ дослужился до Капитанскаго чина и за ранами вышелъ въ отставку. Въ штатъ С. Петербургской Полиціи опредѣлился онъ для того, чтобъ имѣть случай въ столицѣ воспитывать дѣтей и жить близъ родни жены своей, которой отецъ, бывъ Цейгъ-Вахтеромъ во время замужства дочери, теперь, въ чинѣ Титулярнаго Совѣтника, находился въ Провіантскомъ штатѣ и завѣдывалъ нѣсколькими магазинами въ столицѣ. Въ домашнемъ быту Частный Приставъ былъ столь же порядоченъ, какъ исправенъ по службѣ. Онъ не давалъ воли женѣ, строго наблюдалъ за поведеніемъ дѣтей, и жилъ расчетливо, сообразно съ доходомъ. Онъ имѣлъ полное право требовать отъ другихъ точнаго исполненія обязанностей. Его можно было упрекнуть въ одномъ порокъ, въ излишней вспыльчивости, которая была тѣмъ несноснѣе,"что (какъ мы уже сказали) онъ не заботился объ отдѣлкѣ слога въ своихъ рѣчахъ и о нѣжности выраженій, и часто употреблялъ коренныя Русскія многозначительныя поговорки, сдѣлавшіяся побочною принадлежностью нашего языка, безъ которыхъ, какъ слышно, даже корабль не поворотится. Но почтенный Частный Приставъ не всѣхъ бранилъ и не со всѣми бранился одинаково. Брань его, подобно Поэзіи, раздѣлялась на высокую и на простонародную. Сперва онъ былъ классикомъ въ семъ дѣлѣ, но въ послѣдствіи Нѣмцы увлекли его въ Романтизмъ. Пролежавъ нѣсколько недѣль въ гошпиталѣ, въ Ольмицѣ, послѣ Австерлицкаго сраженія, вмѣстѣ съ Австрійскими солдатами, онъ перенялъ у одного фельдфебеля любимую брань его соперментъ, и почитая, по общему нашему заблужденію, все иностранное нѣжнѣе Русскаго, употреблялъ это словцо тогда только, когда гнѣвался на благородныхъ и на высшихъ себя.
Не слѣзая съ дрожекъ и не сказавъ ни слова городовому, Частный Приставъ смотрѣлъ, выпуча глаза, на Квартальнаго Надзирателя, покачалъ значительно головою и вдругъ покраснѣлъ, привсталъ на дрожкахъ, опять присѣлъ, стукнулъ обѣими ногами по крыльямъ дрожекъ и громко воскликнулъ: "саперментъ!"
Городовой унтеръ-офицеръ вытянулся въ струнку и смотрѣлъ въ глаза начальнику, чтобъ догадаться, чѣмъ онъ недоволенъ.