Сон не смыкал глаз его; он с нетерпением ожидал милой своей гостьи, и привет ее любви раздался в его сердце, как голос спасения в минуту гибели. "Я здесь, Элеонора,-- отвечал он, приблизившись к решетке,-- и думаю только о тебе и об отечестве. Но скажи мне, что значит этот отблеск света на противолежащих стенах замка? Не пожар ли опустошает окрестные леса или села?" -- "Это огни твоих земляков,-- отвечала Элеонора,-- Иоанн с воинством пришел вчера к стенам Вендена".-- "Благодарю бога за успех русского оружия!" -- воскликнул Владимир. "Но ты знаешь Грозного,-- возразила Элеонора,-- нам угрожает смерть или плен; жалость не доступна его душе, и если Венден должен пасть, то и все его жители погибнут. Я пришла проститься с тобою, мой возлюбленный! не знаю, что завтра будет; но хорошего не предвижу. Я не переживу постыдного плена, не стану дожидаться, чтоб меня продали лютым татарам, как жителей Зесвегена. Если мне должно умереть, то я разрешаю тебя от данной мне клятвы и умоляю выкупить родных моих из плена и отослать их в страну дальнюю, где бы они не слыхали о бедствиях своего отечества. Это мое завещание".-- "Тебе умереть! -- воскликнул Владимир.-- Нет, в целом воинстве русском не найдется изверга, который бы дерзнул поднять убийственный меч на ангела красоты и невинности. В русском войске ты найдешь людей жалостных и великодушных, которые будут сострадать об участи прекрасной пленницы. Успокойся, Элеонора, не предавайся отчаянию. Совесть воспретит Магнусу умертвить меня, безвинного заложника, и если я буду свободен, тогда..." -- "Но отец мой! -- воскликнула Элеонора,-- Иоанн кипит гневом противу него, и если родитель мой погибнет от русских, никогда брачный венец не украсит бесприютной головы; никогда рука моя не будет принадлежать русскому. Гроб будет женихом моим. Я люблю тебя, Владимир, более моей жизни; но для любви я никогда не изменю ни моему долгу, ни моей чести". Слезы оросили лицо прелестной девицы: горесть Владимира заглушала в нем все другие чувствования. Он не мог проливать слез, не мог произнесть утешительных слов, будучи сам терзаем отчаянием. В безмолвии он бросал блуждающие взоры то на небо, то на Элеонору и к умножению горя не мог видеть лица ее; в белой одежде она казалась ему таинственною гостьей из-за пределов гроба. В его воображении уже свершилась ужасная месть Иоаннова; он уже мечтал о своем одиночестве и жаждал смерти, как исцеления от тяжкого недуга. "Прости, Владимир!" -- сказала Элеонора с тяжким вздохом. Эти слова вывели его из его умственного оцепенения. "Элеонора! -- воскликнул он,-- какою ужасною вестью ты смутила мою душу! Зачем я дожил до этой горькой минуты! Зачем вражеская пуля не пресекла моей жизни, светлой надеждою на любовь твою и будущее счастье! Что я могу начать в неволе, как пособить тебе?" -- "Поручим богу нашу участь",-- сказала Элеонора. "Господь не оставит без возмездия ни твоей добродетели, ни твоей твердости,-- сказал Владимир.-- Если ж нам не суждено быть счастливыми на земле, Элеонора, мы свидимся с тобою там, где ни воля Иоаннова, ни суеверные предрассудки не сильны разлучить нас. Прости!"
Элеонора удалилась поспешно: она думала смягчить горесть Владимира своим отсутствием. Несколько раз она озиралась на башню и устремляла взоры на окно, которое чернелось на серой стене, как могильная яма. Она не промолвила ни одного слова с верною своею спутницею, и, пришед в уединенную свою комнату, бросилась на колена, и облегчила сердце теплою молитвою. Любовники, разделенные непроницаемыми стенами, душою были вместе: они мечтали друг о друге.
Вещун, вышед за ворота замка, свернул с дороги, ведущей в город, и пошел полем к русскому стану. Подходя к холму, возвышавшемуся на берегу реки и поросшему кустарниками, он был остановлен окликом стражи: "Кто идет!" -- "Приятель",-- отвечал вещун. "Русский или иноплеменник?" -- спросил страж. "Слуга царский",-- сказал вещун и смело пошел к толпе воинов, которые сидели на земле в кругу, без огня. "Кто ты таков?" -- спросил его начальник стражи. "Я сказал уже, что я слуга царский; ведите меня к государю". С любопытством осматривали воины вещуна, его чудской наряд и удивлялись, что он говорит по-русски. "Не земляк ли ты наш, заблудший в иноземщине?" -- спросил один из воинов. "Все мы дети одной матери, сырой земли,-- отвечал вещун,-- но время дорого, отправьте меня к царю".-- "Теперь не пора: царь почивает,-- сказал начальник стражи,-- подожди с нами до утра".-- "Невозможно: слово и дело; я хочу говорить с государем!" -- "Слово и дело! -- повторил начальник стражи, понизив голос-- Ребята! свяжите его поясами, отведите в сторожевой полк и отдайте на руки воеводе Салтыкову". Вещуну связали руки за спину, и три воина с обнаженными мечами повели его в стан.
В сторожевом полку только половина воинов покоилась в шалашах: прочие бодрствовали вокруг огней, сокращая время рассказами о битвах и об отечестве. С любопытством поглядывали они на связанного вещуна, думая, что это пойманный лазутчик. Шутки и угрозы сыпались со всех сторон, нимало не смущая мнимого пленника. Провожатые остановились у ставки воеводы Салтыкова, который немедленно вышел к ним, узнав, что пленник желает объявить государю слово и дело. С вещуном никто не смел говорить, и воевода, велев его связать наново, отправил его под стражею в Большой полк, сказав десятнику: "Отведи этого человека к боярину Вельскому".
Одно это имя, свойственника губителя Малюты Скуратова, приводило в ужас неустрашимейших воинов. Стражи, не зная пленника и не смея его расспрашивать, почитали его или жертвою, или орудием какого-нибудь злодейства. Он бодро шел посреди их, храня молчание. В Большом полку господствовали спокойствие и безопасность. Воины лежали вокруг огней и в шалашах, погруженные в глубоком сне; только одни стражи бодрствовали, оберегая сложенные веред каждою сотнею ружья, копья и бердыши. Конница расположена была позади пешей рати, в некотором отдалении; там, при свете огней, видно было более движения. Воины, заботясь о своих конях, привязанных к кольям по десяткам, прерывали собственное спокойствие для надзора за верными своими спутниками в битвах и опасностях. На самой средине Большого полка, в тылу за пешею ратью, возвышался насыпной курган. На нем блестела разноцветная палатка царская с золотыми главами, огороженная частоколом. Противу каждого угла палатки стояло по одной огромной пушке; вокруг кургана в тесных рядах расположены были воины, в одинаких одеждах, вооруженные мушкетами. В некотором отдалении от сей живой стены раскинуто было несколько палаток, также окруженных стражею: здесь находились царедворцы, любимцы царские и его прислуга. Глубокая тишина наблюдаема была вокруг на далекое расстояние. Недремлющая стража наложила б вечное молчание на дерзновенного, который осмелился бы нарушить покой Грозного царя.
Вельскому дали знать о приходе иноплеменника, желающего говорить с царем. Ближний боярин, переговорив с ним, велел подождать до утра. Вещуна развязали; он лег на сырой земле у ног воинов и спокойно заснул.
Мрак начал редеть, и солнце показалось из черного облака. В безмолвии воины убирали коней и сменялись на страже. Толпы придворных слуг с нетерпением ожидали начатия своей службы. Думные дьяки с бумагами сидели уже в приказной палатке и перешептывались между собой о важных делах государственных. Царь еще покоился.
Вдруг раздались в палатке царской звуки ударов в ладоши. Это был призывный знак: боярин Давид Вельский и первый дворецкий и оруженосец царский, Борис Годунов, поспешили опрометью в палатку. Остановись у входа, они поклонились в пояс и сказали: "Здравия и многолетия желаем великому государю, царю нашему, владыке милосердому! " Иоанн лежал на одре, покрытом медвежьими шкурами. Он был в шелковом халате с золотыми узорами, опушенном соболями. "Здравствуйте, верные мои слуги! -- промолвил государь.-- Борис, подними рать". Годунов вышел и дал знак пушкарям, дожидавшимся повеления с зажженными фитилями. Раздался звук вестовой пушки, и во всех тысячах и ополчениях ударили в бубны. В одно время настал шум и говор в стане, подобно жужжанию пчел вокруг улья. "Государь! -- сказал Вельский,-- сегодня ночью явился в стан тот самый человек из Чуди, который сослужил тебе верную службу, быв в прошлую войну проводником нашего войска от Нарвы до Колывани. Он мудр и многоязычен, от него было много пользы. Теперь он хочет говорить с тобою одним, государь, и прошел чрез стражу, объявляя "слово и дело!".-- "Помню; это вещун Марко,-- сказал государь,-- позови его". Вельский обыскал вещуна и, уверившись, что при нем нет никакого оружия, повел к Иоанну. Вошед в двери палатки, вещун упал на колена и воскликнул: "Слава господу на небеси, а великому государю на земле!" -- "Здорово, старый знакомец! -- сказал Иоанн,-- с чем пожаловал: с добром или худом? говори смело".-- "Государь! -- отвечал Марко, -- всякое благо подобает тебе. Я, нижайший раб твой, пришел известить тебя, что твой слуга Магнус, король ливонский, готов пасть к ногам твоим великого государя и с повинною головою принесть ключи от замка и города".-- "Достойный посланник изменника! -- сказал Иоанн, громко захохотав.-- Надобно бы начать расправу с тебя и повесить перед городскими стенами".-- "Государь милостивый! -- сказал Марко,-- Магнус не посылал меня к тебе; но я сам пришел с вестью из одного усердия, выведав тайну его сердца".-- "Так, стало быть, Магнус сделал худо, что не повесил выведывателя своих тайных дум. Как же ты узнал это?" -- "Государь! ты знаешь мое ремесло".-- "Твое ремесло -- измена и плутовство",-- сказал Иоанн, смеясь. "Я не изменял тебе, великому государю, но служил верно и скрытыми путями вел твое войско чрез лесную и болотную землю Чудскую".-- "Правда! за это я заплатил тебе золотом, и мы ничего не должны друг другу. Но помни, что кровь избиенных дворян немецких лежит на твоей голове: я умываю руки. Ты наводил удальцов моих на дворы господские, когда немцы, не зная о нашем приходе, праздновали святки в пирах и веселье, ты указывал в лесах сокрытые их сокровища и стада. Марко, ты привел меня к Виттештейну, взятому на копье, где положил голову верный друг мой, Малюта Скуратов". При сих словах Иоанн нахмурил брови и закусил нижнюю свою губу: это был знак его гнева; холодный пот выступил на челе вещуна: он невольно затрепетал. Но вдруг Иоанн засмеялся. "Марко! не на своих ли палочках вычитал ты намерения Магнуса?" -- "Государь могучий и милосердый! ты сам изволил приказывать мне читать перед собою на магических жезлах моих и был доволен мною!" -- "Когда ж хотел быть ко мне мой сахарный зятек?" -- спросил Иоанн, развеселившись. "Он рад бы лететь к тебе, да, верно, немцы его не пускают. Погрози им, государь, и они падут все перед тобою". Вдруг кто-то заглянул в двери. "А, это ты, Васька Грязной! -- сказал царь.-- По шерсти кличка. Поди сюда. Ты шут, а товарищем тебе будет плут. Возьми этого колдуна в свою палатку, корми, пой досыта и береги, как змею, за пазухой. Ты отвечаешь за него своею головою".-- "Государь! -- отвечал шутник,-- если он уйдет, то я отвечать буду языком. Вот если б ты мне дал на сбереженье пироги да романею, то бы голова моя шатка была на плечах; а с чухною что мне делать; разве повесить до твоего спроса, как окорок до разговенья".-- "Ты храбр при мне, Васька,-- сказал царь,-- а за глаза струсишь колдуна. Умилостиви его и возвеличь; он пришел к нам посланником; поклонись ему по-немецки". Грязной расшаркался перед вещуном и, чванно подняв голову и раздув щеки, подошел к нему, обнял и, вместо поцелуя, стукнул лбом в его голову. Иоанн смеялся: "Васька, ступай и не отходи от него ни на шаг, вам не будет скучно. До свидания, Марко!" -- "Борис! -- сказал Иоанн Годунову,-- пошли к Салтыкову в Передовой полк приказ, чтоб он выстроил дружины свои в боевой порядок. Рынду моего, Квашнина, пошли с десятком рейтаров и трубачами к воротам замка, чтоб он велел голдовнику моему, Магнусу, явиться ко мне немедленно, сдать мне город и замок. В противном случае кара Вендена превзойдет все, что поныне слышали и видели в Ливонии!" Лицо Иоанна приняло грозный вид. "Вели сказать,-- примолвил он,-- что для ослушников у меня нет пощады. Ты, Вельский, будь готов с Большим полком, а между тем призови ко мне моих думных дьяков с бумагами. Я головою здесь, а душою на Руси православной: дела моего государства не должны останавливаться ни в мире, ни в войне. Изменники Сильвестр, Адашев и Курбский с клеветниками хотели ослабить душу мою, но бог укрепил меня, и рука моя высока над моими врагами!"
С восхождением солнца ротмистры по повелению Магнуса собрались в жилище пастора Шреффера. Не было согласия в Совете. "Государь! -- сказал неустрашимый и великодушный рыцарь Генрих Бойсман, комендант замка,-- ты получил королевское звание от Иоанна, ты можешь повиноваться ему по своему произволу. Но мы добровольно признали тебя королем Ливонии в надежде, что наше отечество безопасно будет от нашествия сильных врагов наших, москвитян, и что ты доблестию своею исцелишь язвы Ливонии. Что же вышло? Иоанн только словом отдал тебе Ливонию, чтобы именем короля и надеждою самостоятельности народа вовлечь его в сети. Царь жестоко наказывает тех, которые верят искренности его обещаний, и предает смерти жителей и воинов, покоряющихся и покоряющих земли и города твоему имени. В Вольмаре и других местах казнили рыцарей за то, что они служат тебе верно. Чего же нам ожидать? Если мы так несчастны, что ныне не можем сами собою отразить врага, некогда смиряемого войском меченосного Ордена, нам подают руку помощи Польша и Швеция: будем лучше шведскими или польскими подданными, но не рабами Иоанна. Нам памятна участь Новагорода, истребленного вконец за мнимую вину своего пастыря. Придет это и на Ливонию. Государь! если тебе угодно идти к Иоанну, мы объявляем себя независимыми и признаем того нашим властелином, кто защитит нас от Иоанна. Не почитай нас изменниками, государь! Не мы тебя оставляем, ты хочешь нас покинуть".-- "Благородные воины, и ты, мой верный Бойсман! -- отвечал Магнус,-- нет, никогда я не назову вас изменниками, ибо тысячу раз был свидетелем и вашего мужества и вашего прямодушия. Не требую от вас, чтоб вы шли вместе со мною и покорились Иоанну. Я нахожусь в другом положении: я зять его, вассал по данной мною присяге, и должен быть покорным ему, не имея силы поддержать прав своих на корону ливонскую. Но можете ли вы, в числе трехсот человек, защищаться противу 80 000 воинов мужественных и послушных своему царю? Бойсман! обдумай хорошенько. Эти крепкие стены не защитят вас: они рассыплются от грома русских пушек -- и тогда что станется с вами?" -- "Тогда умрем!" -- воскликнули рыцари. "Бесполезною смертию,-- возразил Магнус.-- Жизнь ваша нужна для славы и блага вашего отечества; она драгоценна мне, умеющему ценить ваши доблести. Послушайте моего совета: отдайте город и замок Иоанну, с тем условием, чтоб он позволил вам удалиться свободно в Ригу. Если ж там вы не найдете убежища: мой Эзель -- ваш удел. Брат мой, Фридерик, не оставит вас; вот вам от меня грамота к нему, а у Иоанна я буду вашим ходатаем".-- "Мы благодарим тебя, государь, за добрый твой совет и за добрые твои желания,-- сказал Бойсман,-- но не слишком ли рано сдавать крепчайший замок Ливонии? Пока мужество и сила русских будут сокрушаться о твердые наши стены, польский король может подоспеть к нам на помощь. Вчера вещун Марко вручил мне окружную грамоту ко всем ливонцам, подписанную князем Курбским. Вот она!" Бойсман вынул письмо и прочел: "Храбрые ливонцы! Верьте мне, воину поседелому в бранях, истощившему здравие на службе цари московского и испытавшему всю его неблагодарность за мою верность и преданность. Никогда Иоанн не восстановит вашей народной независимости, никогда герцог Магнус не будет королем ливонским! Вас ждет участь царства Казанского, участь Новагорода! Вы будете его подданными и будете разделять с другими бедствия от буйных порывов его гнева. Мужайтесь и держитесь крепко в ваших замках: Стефан Баторий, король польский, сжалился над вашею участью и уже собрал силы, чтобы освободить вас от притеснителя. Он предоставит вам на волю или служить Магнусу, которого он чтит, или на старинных своих правах соединиться с Польшею. Как русский, я желал бы, чтоб вы принадлежали России, но, как человек, не желаю, чтоб это было во время Иоанна. Я слишком хорошо знаю его. Князь Курбский, воевода польских королевских войск". Все молчали, и наконец Магнус сказал: "Еще Баторий собирает войско, а Иоанн уже под стенами замка. Для вас и для себя я решился идти к нему..." Вдруг раздались звуки труб за воротами замка. С поспешностью вошел в Совет воин и сказал: "Посланный царя московского, желает говорить с королем и дожидается у подъемного моста".-- "Мы пойдем к нему навстречу,-- сказал Магнус.-- Господа, пожалуйте за мною". Ротмистры последовали за Магнусом, вышли за ворота и остановились на берегу рва. Русский посланец сказал: "Иоанн-царь, самодержец Российский и всех северных стран повелитель, государь законный Ливонии, подвластный единому богу, повелевает голдовнику своему, Магнусу, немедленно явиться в стан русский со всеми своими воинами и сдать крепость и город. Милость и прощение покорным, кара ослушникам!" Магнус хотел говорить, но русский воин не дожидался ответа, повернул лошадь и поскакал в стан.
Тихими шагами, в задумчивости возвратился Магнус в замок. Оседланные кони уже стояли среди двора, и голштинская дружина его, состоявшая из двадцати пяти немецких дворян, под начальством Дольста, в блестящем вооружении ожидала приказаний своего повелителя. Голштинцы решились сопутствовать брату своего короля и разделить с ним его участь. "Бойсман,-- сказал Магнус,-- и вы, благородные рыцари, скажите мне, на что вы решились: сдать замок или защищаться в нем, полагаясь на слова Курбского?" -- "Не верю словам изменника",-- сказал престарелый рыцарь Горн. Бойсман и другие рыцари молчали, и наконец комендант сказал: "Отдадим замок, если Иоанн отпустит нас свободно, с оружием, не повелевая являться в своем стане". -- "Итак, простите, верные мои друзья,-- сказал Магнус и обнял по очереди всех ротмистров.-- Никогда не забуду вашего усердия к моей службе". Слезы текли из глаз Магнуса. "А ты, друг и духовный отец мой,-- примолвил он, обращаясь к пастору Шрафферу,-- верь, что я употреблю все мои старания, чтоб примирить тебя с Иоанном. Бойсман, не отпустите ли со мною русского заложника?" -- "Нет, государь,-- отвечал комендант,-- пусть он останется у нас; судьба его должна зависеть от поступков его государя с тобою: мы еще не пленники". -- "Итак, простите!" -- сказал Магнус со вздохом, сел на коня и выехал за ворота. Рыцари печально провожали его до подъемного моста и, проливая слезы, простились с бывшим своим королем.