-- Неужели ты хочешь сознаться в клятве, данной тобой Вильгельму норманнскому, дядя? -- спросил Гакон.
-- Да, это мое намерение, -- ответил сухо Гарольд. Гакон хотел отговорить его от этого намерения, но граф сказал решительно:
-- Если я обманул против воли норманна, то не хочу сознательно обманывать англичан... Оставь меня, Гакон. Твое присутствие действует на меня, как загадочность Хильды, оно вводит меня невольно в заблуждение... Иди, дорогой мой... я не виню тебя, а сознаю, что во всем виновата фантазия человека, поддавшегося нехотя глупому суеверию... Позови ко мне Гурта: он мне нужнее всех в эту торжественную минуту, когда в моей судьбе настанет перелом.
Гакон молча удалился, и через несколько минут в комнату вошел Гурт.
Немного спустя вернулся и Альред с шестью старшими танами, отличившимися умом, знаниями и опытностью.
-- Ближе, Гурт, ко мне, -- шепнул Гарольд. -- Мое признание нелегко! Одна твоя близость поддержит мое мужество.
Он оперся рукой на плечо брата и в красноречивых словах рассказал танам, слушавшим его с величайшим вниманием, что произошло с ним в Нормандии.
Различны были ощущения, вызванные словами Гарольда в слушателях, но больше всего преобладал испуг.
Для танов произнесение ложной клятвы не имело существенного значения. Самая большая ошибка саксонского законодательства состояла в том, что их при малейшем поводе заставили произносить такую массу клятв, что они, так сказать, обратились в привычку. Да кроме того клятва, какую произнес против желания граф, бывала постоянно нарушаема всеми мятежными вассалами, и даже сам Вильгельм нарушал ее то и дело против Филиппа французского.
Танов смущало только, что подобная клятва была произнесена над костями умерших. Они переглянулись с недоумением, когда Гарольд окончил свою повесть, и отнеслись с негодованием к желанию Вильгельма принудить графа силой к измене против отечества.