В это время Эдвин и Моркар, как будто невзначай, вошли в комнату и раскланялись с графом не без сознания собственного достоинства, хотя и с почтительным видом. Они были настолько деликатны, что ни одним словом не упомянули о собрании в Витане, где должен был решиться вопрос: останутся ли они при своих графствах или будут осуждены на изгнание.
Гарольду они очень понравились, и он принял в них особенное участие, когда вспомнил трогательную сцену, происходившую между ним и их дедом Леофриком у трупа Годвина. Он не мог не сознаться, глядя на их молодые, красивые лица и статные фигуры и слыша их здравые суждения, что нортумбрейцы и мерцийцы умели избирать себе достойных предводителей. Но когда беседа прекратилась, Гарольд распростился со всеми, и братья пошли провожать его к выходу.
-- Что же вы не хотите протянуть дяде руку? -- спросил у них Гакон, причем губы его нервно подергивались, как будто он старался, но не мог улыбнуться.
-- Почему не хотеть, -- ответил Эдвин, младший из братьев, обладавший весьма поэтичной натурой, -- почему не сочувствовать достоинствам соперника, если граф согласится принять руки людей, которые надеются, что их не доведут до того, чтобы поднять знамя против Англии!
Гарольд протянул им руки, что было в то время равносильно прямому уверению в дружбе.
-- Ты напрасно заставил меня протянуть руку Эдвину и Моркару, Гакон, сказал Гарольд, когда они прошли уже несколько далее, -- ты позабыл мои отношения к ним?
-- Да, но дело-то заранее уже решено в их пользу, -- ответил Гакон, -- а тебе необходимо вступить с ними в союз.
Гарольд не отвечал: тон юноши задел его, но потом он подумал, что Гакон мог бы быть теперь на его месте, если бы проступки Свена не закрыли ему всех путей к возвышению.
Вечером того же дня к Гарольду явился гонец из римской виллы. Он передал ему два письма, из которых одно было от Хильды, другое от Юдифи.
"Тебе снова угрожает опасность в образе добра, -- писала первая. Берегись зла, являющегося под маской дружбы!"