-- Поцелуй же и ты меня, милая матушка! -- проговорил Гарольд, подойдя к креслу Гиты.
-- Поклонись Хильде, сын, -- сказал старый Годвин, -- она принесла мне сегодня подарок; но дождалась тебя, чтобы передать его на твое попечение. На тебя возлагается обязанность хранить этот заветный ларчик и открыть его... Где и когда, сестра?
-- Ровно на шестой день по прибытии твоем в палаты короля, -- ответила пророчица. -- Отворивши его, вынь из него одежду, сотканную для графа Годвина по приказанию Хильды... Ну, Годвин, я пожала тебе искренно руку, взглянула в глаза твои, и мне пора домой.
-- Нет, это невозможно, -- возразил гостеприимный граф. -- Самый смиренный путник имеет всегда право провести у меня сутки и требовать себе и пищу и постель; неужели же ты способна оскорбить нас и уйти, не присев к нашей семейной трапезе и не принявши даже ночлега в моем доме?.. Мы старые друзья, прожили вместе молодость, и твое лицо оживляет во мне воспоминание прежних, исчезнувших времен.
Но Хильда покачала отрицательно головой с выражением дружеской нежности, тем более заметным, что оно проявлялось в ней чрезвычайно редко и было несовместимо с ее строгим характером. Слеза смягчила взор ее и резкое очертание губ.
-- Сын Вольнота, -- проговорила она ласково, -- не под твоим кровом должен обитать вещий ворон. Со вчерашнего вечера я не вкушала пищи, и сон не сомкнет моих глаз в эту ночь. Не бойся, мои люди прекрасно вооружены, да к тому же не родился еще тот человек, который посягнул бы на могущество Хильды.
Взяв за руку Гарольда, она отвела его несколько в сторону и шепнула ему:
-- Я желала бы поговорить с тобой до моего ухода! Когда Хильда дошла до порога приемной, она три раза сряду обмахнула его своим волшебным посохом, приговаривая на датском языке:
Мотайся с клубка нитка, Мотайся без узлов, Наступит час отдыха от трудов И мир после волнений.
-- Погребальная песня! -- проговорила Гита, побледнев от ужаса.