ГЛАВА XVI.
Жизнь была предметомъ многихъ болѣе или менѣе остроумныхъ сравненій, и если мы не пускаемся въ подобныя сравненія, то это вовсе не отъ недостатка картинности въ нашемъ воображеніи. Въ числѣ прочихъ уподобленій, неподвижному наблюдателю жизнь представлялась тѣми круглыми, устраиваемыми на ярмаркахъ качелями, въ которыхъ всякій участникъ къ этой забавѣ, сидя на своемъ конькѣ, какъ будто постоянно кого-то преслѣдуетъ впереди себя и въ то же время кѣмъ-то преслѣдуется позади. Мужчина и женщина суть существа, которыя, по самой природѣ своей, влекутся другъ къ другу; даже величайшее изъ этихъ существъ ищетъ себѣ извѣстной опоры, и, наоборотъ, самое слабое, самое ничтожное все-таки находитъ себѣ сочувствіе. Примѣняя это воззрѣніе къ деревнѣ Гэзельденъ, мы видимъ, какъ на жизненныхъ качеляхъ докторъ Риккабокка погоняетъ своего конька, спѣша за Ленни Ферфильдомъ, какъ миссъ Джемима на своемъ разукрашенномъ дамскомъ сѣдлѣ галопируетъ за докторомъ Риккабокка. Почему именно, послѣ такого долговременнаго и прочнаго убѣжденія въ недостаткахъ нашего пола, миссъ Джемима допускала снова мужчину къ оправданію въ своихъ глазахъ, я предоставляю это отгадывать тѣмъ изъ джентльменовъ, которые увѣряютъ, что умѣютъ читать въ душѣ женщины, какъ въ книгѣ. Можетъ быть и причину этого должно искать въ нѣжности и сострадательности характера миссъ Джемимы; можетъ быть, миссъ испытала дурныя свойства мужчинъ, рожденныхъ и воспитанныхъ въ нашемъ сѣверномъ климатѣ, тогда какъ въ странѣ Петрарки и Ромео въ отечествѣ лимоннаго дерева и мирта, по всей вѣроятности, можно было ожидать отъ туземнаго уроженца болѣе впечатлительности, подвижности, менѣе закоренѣлости въ порокахъ всякаго рода. Не входя болѣе въ подобныя предположенія, довольно сказать, что, при первомъ появленіи синьора Риккабокка въ гостиной дома Гэзельденъ, миссъ Джемима, болѣе, чѣмъ когда нибудь, готова была отказаться, въ его пользу, отъ всеобщей ненависти къ мужчинамъ. Въ самомъ дѣлѣ, хотя Франкъ и не безъ насмѣшки смотрѣлъ на старомодный, необыкновенный покрой платья итальянца, на его длинные волосы, низенькую шляпу, надъ которою онъ такъ граціозно склонялся, привѣтствуя знакомаго, и которую потомъ, какъ будто прижимая къ сердцу, онъ бралъ подъ мышку на манеръ того, какъ кусочекъ чернаго мяса всегда вкладывается въ крылышко жаренаго цыпленка,-- за всѣмъ тѣмъ, и Франкъ не могъ не согласиться, что по наружности и пріемамъ Риккабокка настоящій джентльменъ. Особенно, когда послѣ обѣда, разговоръ сдѣлался искреннѣе, и когда пасторъ и мистриссъ Дэль, бывшіе въ числѣ приглашенныхъ, старались вывести доктора на словоохотливость, бесѣда его, хотя, можетъ быть, слишкомъ умная для слушателей, окружавшихъ его? становилась часъ отъ часу одушевленнѣе и пріятнѣе. Это была рѣчь человѣка, который, кромѣ познаній, пріобрѣтенныхъ изъ книгъ и жизни,-- изучилъ необходимую для всякаго джентльмена науку -- нравиться въ хорошемъ обществѣ. Риккабокка кромѣ того еще обладалъ искусствомъ находить слабыя струны въ своихъ слушателяхъ и говорить такія вещи, которыя достигали своей цѣли, подобно удачному выстрѣлу, сдѣланному на угадъ.
Все это имѣло послѣдствіемъ, что докторъ понравился цѣлому обществу; даже самъ капитанъ Бернэбесъ велѣлъ поставить ломберный столъ часомъ позже обыкновеннаго времени. Докторъ не игралъ, потому и поступилъ теперь въ полное владѣніе двухъ лэди: миссъ Джемимы и мистриссъ Дэль. Сидя между ними, на мѣстѣ, принадлежавшемъ Флимси, которая, къ своему крайнему удивленію и неудовольствію, лишена была теперь своего любимаго уголка, докторъ представлялъ настоящую эмблему домашняго счастія, пріютившагося между Дружбою и Любовью. Дружба, по свойственному ей покойному характеру, была внимательно занята вышиваніемъ носового платка и предоставила Любви полную свободу для душевныхъ изліяній.
-- Вамъ, я думаю, очень скучно одному въ казино, сказала Любовь симпатичнымъ тономъ.
-- Мадамъ, я вполнѣ пойму это, когда оставлю васъ.
Дружба бросаетъ лукавый взглядъ на Любовь -- Любовь краснѣетъ и потупляетъ глаза на коверъ, что въ подобныхъ случаяхъ означаетъ одно и то же.
-- Конечно, снова начинаетъ Любовь: -- конечно, уединеніе для чувствительнаго сердца -- Риккабокка, предчувствуя сердечный разговоръ, невольно застегнулъ свой сюртукъ, какъ будто желая предохранить о рганъ, на который готовилась сдѣлать нападеніе,-- уединеніе для чувствительнаго сердца имѣетъ своя прелести. Намъ, бѣднымъ женщинамъ, такъ трудно бываетъ найти особу по сердцу; но для васъ!...
Любовь остановилась, какъ будто сказавъ слишкомъ много, и съ замѣшательствомъ поднесла къ лицу свой букетъ цвѣтовъ.
Докторъ Риккабокка лукаво поправилъ очки и бросилъ взглядъ, который, съ быстротою и неуловимостію молніи, успѣлъ обнять и разцѣнить весь итогъ наружныхъ достоинствъ миссъ Джемимы. Миссъ Джемима, какъ я уже замѣтилъ, имѣла кроткое и задумчивое лицо, которое могло бы показаться привлекательнымъ, если бы кротость эта была оживленнѣе и задумчивость не такъ плаксива. Въ самомъ дѣлѣ, хотя миссъ Дмсемима была особенно кротка, но задумчивость ея происходила не de naturâ; въ жилахъ ея было слишкомъ много крови Гэзельденъ для унылой, мертвенной настроенности духа, называемой меланхоліей. За всѣмъ тѣмъ, ея мнимая мечтательность отнимала у ея лица такія достоинства, которымъ нужно было только освѣтиться веселостію, чтобы вполнѣ нравиться. То же самое можно было сказать и о наружности ея вообще, которая отъ той же самой задумчивости лишена была граціи, которую сообщаютъ женскимъ формамъ движеніе и одушевленіе. Это была добрая, тоненькая, но вовсе не тощая фигура, довольно соразмѣрная и изящная въ подробностяхъ, отъ природы легкая и гибкая. Но все та же самая мечтательность прикрывала ее выраженіемъ лѣни и неподвижности; и когда миссъ Джемима прилегала на софу, то въ ней замѣтно было такое разслабленіе всѣхъ нервовъ и мускуловъ, что, казалось, она не можетъ пошевелить своими членами. На это-то лицо и этотъ станъ, лишенные случайно прелести, дарованной имъ природою, обратилъ свой взоръ докторъ Риккабокка, и потомъ, подвинувшись къ мистриссъ Дэль, онъ произнесъ съ нѣкоторою разстановкою:
-- Оправдайте меня въ нареканіи, что я не умѣю будто бы цѣнить сочувствія.