-- Вы хорошо дѣлаете заботясь обо всѣхъ этихъ подробностяхъ. Я сведу васъ въ одинъ магазинъ близь Тампля гдѣ вы найдете все нужное.
-- Потомъ нѣтъ ли у васъ друзей или родственниковъ въ провинціи неизвѣстныхъ гну Лебо, кому бы я могъ для виду писать о долгахъ и другихъ дѣловыхъ предметахъ и получать отвѣты.
-- Я подумаю объ этомъ и легко устрою это вамъ. Письма ваши будутъ попадать ко мнѣ, и я буду диктовать отвѣты.
Поговоривъ еще нѣсколько объ этихъ дѣлахъ, г. Ренаръ условился встрѣтиться попозже съ Грагамомъ въ одномъ кафе близь Тампля и ушелъ.
Грагамъ сказалъ своему laquais de place что хотя онъ оставляетъ квартиру за собой, но самъ отправляется на нѣсколько времени въ деревню, и онъ не будетъ нуженъ ему до возвращенія. Онъ тотчасъ же разчиталъ и отпустилъ его, такъ что слуга не могъ замѣтить что оставляя на слѣдующій день квартиру Грагамъ не взялъ съ собой перемѣны платья и пр.
ГЛАВА VIII.
Грагамъ Венъ живетъ уже нѣсколько дней въ квартирѣ нанятой у Жоржа. Онъ занялъ ее подъ именемъ мистера Лама. Имя было выбрано умно, оно не такъ обыкновенно какъ Томсонъ или Смитъ, меньше похоже на вымышленное имя, но въ то же время довольно обыкновенно такъ что его нельзя приписать какой-нибудь извѣстной фамиліи. Онъ явился, какъ предполагалъ, въ качествѣ агента посланнаго лондонскимъ солиситоромъ для исполненія разныхъ порученій и полученія долговъ. Называть солиситора не было надобности; но еслибъ это понадобилось, онъ могъ назвать своего солиситора, на чью скромность смѣло могъ положиться. Онъ одѣвается и держитъ себя согласно своему выдуманному характеру, съ искусствомъ человѣка который, подобно знаменитому Чарлзу Фоксу, упражнялся, хотя на домашнихъ спектакляхъ, въ сценической игрѣ, составляющей по Демосѳену тройное искусство оратора,-- наконецъ человѣка который много видалъ въ жизни и обладаетъ воспріимчивымъ умомъ доставляемымъ жизненною опытностью тому кто такъ увлекается цѣлью что готовъ шутить средствами.
Способъ выраженія какой онъ употребляетъ говоря по-англійски съ Лебо соотвѣтствуетъ принятой имъ на себя роли развязнаго молодаго прикащика, съ неразвитымъ умомъ, привыкшаго къ вульгарному обществу. Я нахожу нужнымъ, если не ради самого Грагама, то хоть изъ уваженія къ памяти знаменитаго оратора чье имя онъ наслѣдовалъ, измѣнять и смягчать грубый языкъ его разговоровъ которымъ онъ скрывалъ свое происхожденіе и унижалъ свое умственное развитіе, и буду приводить обращики его только повременамъ чтобы дать понятіе объ общемъ его тонѣ. Но дабы восполнить этотъ пробѣлъ читателямъ стоитъ только припомнить формы выраженій какія писатели модныхъ повѣстей, въ особенности молодыя писательницы, приписываютъ образованнымъ джентльменамъ, въ особенности же титулованнымъ особамъ. Безъ сомнѣнія Грагаму, въ качествѣ критика, случалось читать, съ цѣлію разбора, эти вклады въ изящную литературу представляющіе пасквили на нравы и унижающіе вкусъ, и ознакомиться съ разговорами изобилующими такими выраженіями какъ "swell", "stunner", "awfully jolly" и пр.
Каждый вечеръ посѣщалъ онъ Caf é Jean Jacques, познакомился ближе съ Жоржемъ и г. Лебо; игралъ съ послѣднимъ въ домино и на билліардѣ. Его не мало удивила безукоризненная честность Лебо какъ въ той такъ и въ другой игрѣ. Впрочемъ на билліардѣ нельзя и обманывать, развѣ только скрывая свое искусство; почти то же можно сказать и о домино, здѣсь только искусство и счастье какъ въ вистѣ; но въ вистѣ есть возможность обмана какой нѣтъ въ домино. Для Грагама стало ясно что ни домино ни билліардъ въ кафе Jean Jacques не служатъ для Лебо источникомъ дохода. Въ послѣднемъ онъ былъ не только честный, но и великодушный игрокъ. Онъ игралъ замѣчательно хорошо хоть въ очкахъ; но давалъ своему противнику, съ нѣсколько высокомѣрною французскою fanfaronnade, больше очковъ впередъ чѣмъ можно было по его игрѣ. Въ домино же, гдѣ такая дача впередъ невозможна, онъ настаивалъ на такихъ мелкихъ ставкахъ чтобы нельзя было проиграть больше двухъ, трехъ франковъ. Словомъ, г. Лебо приводилъ Грагама въ недоумѣніе. Все въ немъ, его обращеніе, разговоръ, было безукоризненно и сбивало подозрѣнія; одно только, Грагамъ мало по малу открылъ что кафе имѣло quasi-политическій характеръ. Прислушиваясь къ разговорамъ происходившимъ вокругъ онъ услыхалъ многое что могло бы смутить умѣреннаго либерала; многое такое что возбуждало негодованіе противъ стремленій англійскихъ радикаловъ въ 1869 году. Закрытая баллотировка, всеобщая подача голосовъ и пр. были уже достигнуты Французами. Говоруны Caf é Jean Jacques называли эти учрежденія ловкими выдумками тиранніи. О томъ что Англичане разумѣютъ подъ радикализмомъ или демократіей слышались тутъ болѣе презрительные отзывы чѣмъ когда-нибудь случалось слышать Грагаму отъ ультраторіевъ. Разговоръ заносился въ высокопарную философію далеко оставлявшую за собою споры обыкновенныхъ политическихъ партій; за основанія этой философіи принимались принципы ниспроверженія религіи и частной собственности. Обѣ эти цѣли казалось находились въ зависимости одна отъ другой. Философы кафе Jean Jacques держались изреченія глашатая Интернаціоналки Эжена Дюпона: "nous ne voulons plus de religion, car les religions étouffent l'intelligence." {Diseours par Eugene Dupont à la Clôture du Congres de Bruxelle. Sept. 3, 1868.} По временамъ раздавался еретическій голосъ въ пользу существованія Высшаго Существа, но, за однимъ исключеніемъ, скоро умолкалъ. Въ защиту частной собственности не раздавалось ни одного голоса. Эти мудрецы казалось принадлежали по большей части къ классу ouvriers или ремесленниковъ. Между ними были иностранцы, Бельгійцы, Нѣмцы, Англичане; занятіе всѣхъ ихъ повидимому хорошо ихъ обезпечивало. Судя по ихъ одеждѣ и по тому сколько они издерживали денегъ они дѣйствительно должны были получать высокую заработную плату. Нѣкоторые говорили хорошо, по временамъ краснорѣчиво. Иные приводили съ собой женщинъ, повидимому порядочныхъ, которыя по временамъ принимали участіе въ разговорѣ, въ особенности когда онъ касался законовъ о бракѣ какъ важномъ стѣсненіи всякой личной свободы и соціальнаго усовершенствованія. Не всѣ женщины были согласны по этому предмету, тѣмъ не менѣе онѣ разсуждали о немъ безъ всякихъ предразсудковъ и съ изумительнымъ хладнокровіемъ. Между тѣмъ многія изъ нихъ казалось были жены и матери. Повременамъ молодые подмастерья приводили съ собою молодыхъ женщинъ болѣе сомнительнаго вида, но подобныя пары держались въ сторонѣ отъ другихъ. Иногда сюда же заходили люди очевидно высшаго общественнаго положенія неікели o uvriers, которыхъ философы встрѣчали съ любезностью и уваженіемъ; они присаживались къ одному изъ столовъ и заказывали чашу пунша для общаго угощенія. Грагамъ, продолжая прислушиваться, узнавалъ въ подобныхъ посѣтителяхъ журналистовъ, иногда мелкихъ артистовъ, актеровъ или медицинскихъ студентовъ. Въ числѣ постоянныхъ посѣтителей былъ одинъ человѣкъ, ouvrier, которымъ Грагамъ не могъ не заинтересоваться. Его называли Моннье, иногда болѣе фамильярно Арманомъ, по имени. Онъ имѣлъ гордое и честное выраженіе лица, говорилъ какъ человѣкъ который если и не много читалъ, то много думалъ о предметахъ о которыхъ любилъ говорить. Онъ оспаривалъ право предпринимателей на капиталъ съ такимъ же искусствомъ какъ Милль право земельной собственности. Еще краснорѣчивѣе былъ онъ противъ законовъ о бракѣ и наслѣдствѣ. Но ему принадлежалъ единственный голосъ въ защиту Верховнаго Существа который не могли заставить умолкнуть. Онъ имѣлъ по крайней мѣрѣ мужество отстаивать свои мнѣнія и всегда говорилъ съ полнѣйшимъ убѣжденіемъ. Лебо казалось зналъ этого человѣка и удостоивалъ его кивкомъ и улыбкой проходя мимо его къ столу за которымъ всегда сидѣлъ. Такая фамильярность съ человѣкомъ принадлежавшимъ къ этому классу и такихъ крайнихъ мнѣній возбуждала любопытство Грагама. Однажды вечеромъ онъ сказалъ Лебо:
-- Чудной малый кому вы теперь кивнули.