Слѣдуя за привратникомъ вверхъ по темной лѣстницѣ Лебо вошелъ въ просторную комнату гдѣ не было никакой мебели кромѣ стола, двухъ скамеекъ по сторонамъ и кресла у одного изъ концовъ. На каминѣ стояли огромные часы и нѣсколько желѣзныхъ канделябръ были прикрѣплены къ стѣнамъ.
Лебо опустился съ усталымъ видомъ въ кресло. Привратникъ смотрѣлъ на него съ добрымъ выраженіемъ. Онъ былъ привязанъ къ Лебо, у котораго служилъ въ должности посыльнаго или коммиссіонера прежде чѣмъ былъ помѣщенъ своимъ добрымъ хозяиномъ на теперешнее спокойное мѣсто. Дѣйствительно, Лебо имѣлъ способность, когда хотѣлъ, привлекать къ себѣ низшихъ; знаніе людей помогало ему подмѣчать особенности каждаго человѣка и льстить его самолюбію обращаясь къ его эксцентричности. У Марка Леру, самаго грубаго изъ "красныхъ колпаковъ", была жена которою онъ гордился. Императрицу онъ назвалъ бы citoyenne Eug é nie, но говоря о своей женѣ всегда называлъ ее Madame. Лебо достигъ его сердца спрашивая всегда о Madame.
-- Вы кажется устали, гражданинъ, сказалъ привратникъ,-- позвольте принести вамъ стаканъ вина.
-- Нѣтъ, благодарю васъ, mon аті. Можетъ-быть послѣ какъ будетъ время, когда всѣ разойдутся, зайти засвидѣтельствовать почтеніе Madame.
Привратникъ улыбнулся, кивнулъ головой и уходя проговорилъ про себя.
-- Nom d'un petit bonhomme -- il n' у а rien de tel que les belles mani é r é s.
Оставшись одинъ Лебо положилъ локти на столъ, оперся подбородкомъ на руку и смотрѣлъ въ темное пространство, потому что былъ уже поздній вечеръ, и только слабый свѣтъ проникалъ сквозь тусклыя стекла одного окна не закрытаго ставнями. Онъ глубоко задумался. Человѣкъ этотъ былъ во многомъ загадкой для самого себя. Искалъ ли онъ ея разрѣшенія? Странное смѣшеніе противоположныхъ элементовъ. Въ его бурной юности бывали свѣтлыя вспышки добрыхъ инстинктовъ, неправильно понятой чести, беззавѣтнаго великодушія; это была могучая необузданная натура съ сильными страстями любви и ненависти, безъ страха, во не безъ упрека. При другомъ складѣ общества, эта любовь къ одобреніямъ заставлявшая его искать извѣстности которую онъ ошибочно считалъ знаменитостью могла обратиться въ прочное и полезное честолюбіе. Онъ могъ сдѣлаться великимъ въ глазахъ свѣта, ибо къ услугамъ его желаній ему были даны необыкновенные таланты. Хотя какъ истый Парижанинъ онъ не былъ склоненъ къ усидчивымъ занятіямъ, однако же онъ пріобрѣлъ много общихъ свѣдѣній, частію изъ книгъ, частію изъ различныхъ сношеній съ людьми. Онъ имѣлъ даръ выражаться, на словахъ и на бумагѣ, съ силою и жаромъ; время и нужда усовершенствовали этотъ даръ. Жаждая, во время своей скоротечной модной карьеры, отличій вынуждавшихъ щедрые расходы, онъ былъ самымъ безпечнымъ мотомъ, но нужда слѣдующая за расточительностью не поколебала свойственнаго ему чувства личной чести. Несомнѣнно что во время своего паденія Викторъ де-Молеонъ былъ не такой человѣкъ чтобъ ему могла придти мысль принять, еще менѣе похитить, брилліанты любившей его женщины какъ вопросъ казуистики между честью и искушеніемъ. Точно также не могъ подобный вопросъ зародиться въ его умѣ среди тяжкихъ испытаній и скромныхъ занятій его послѣдующей жизни. Онъ былъ одинъ изъ тѣхъ людей, можетъ-быть самыхъ ужасныхъ хотя безсознательныхъ преступниковъ, которые порождаются, какъ отпрыски, умственною способностію и эгоистическимъ честолюбіемъ. Еслибы вы предложили Виктору де-Молеону корону Цезарей, съ условіемъ чтобъ онъ совершилъ одинъ изъ тѣхъ низкихъ поступковъ какіе невозможны для джентльмена -- вытащить изъ кармана, обмануть въ картахъ, Викторъ де-Молеонъ отказался бы отъ короны Цезарей. Онъ отказался бы не во имя какого-нибудь нравственнаго закона составляющаго основу соціальной системы, но изъ личной гордости. "Я, Викторъ де-Молеонъ! Я таскаю изъ кармановъ! Я шулеръ! Я!" Но если дѣло идетъ о чемъ-нибудь безконечно худшемъ для интересовъ общества чѣмъ тасканіе изъ кармановъ или картежная плутня; когда, изъ личнаго честолюбія или для политическаго эксперимента, спокойствіе и порядокъ и счастіе милліоновъ могутъ подвергнуться дѣйствію самыхъ дикихъ разнузданныхъ страстей, тогда этотъ французскій бѣсъ не остановится ни предъ чѣмъ, не хуже чѣмъ иной англійскій философъ выбранный въ представители какимъ-нибудь столичнымъ бургомъ. Система имперіи стояла на пути Виктора де-Молеона, на пути его личнаго честолюбія, его политическихъ догматовъ, и потому надо разрушить ее, кого бы тамъ она ни раздавила подъ своими развалинами. Онъ былъ однимъ изъ тѣхъ революціонныхъ заговорщиковъ не рѣдко встрѣчающихся въ демократіяхъ, древнихъ и новыхъ, которые возбуждаютъ народныя движенія съ тѣмъ меньшею совѣстливостью что имѣютъ полнѣйшее презрѣніе къ черни. Человѣкъ одаренный такими же способностями какъ де-Молеонъ, но искренно любящій народъ и уважающій величіе стремленій которое, при громадныхъ подъемахъ массъ, такъ часто контрастируетъ съ ребяческимъ легковѣріемъ ихъ невѣжества и слѣпой ярости, чрезвычайно опасается перейти черезъ роковую пропасть отдѣляющую реформу отъ революціи. Онъ знаетъ что свобода обезоруживается при этомъ переходѣ, знаетъ какимъ страданіямъ должны подвергаться люди живущіе трудомъ въ печальный промежутокъ между быстрымъ паденіемъ одной формы общества и постепеннымъ установленіемъ другой. Но не такого человѣка представляетъ собою Викторъ де-Молеонъ. Обстоятельства жизни поставили эту сильную натуру во вражду съ обществомъ и, превратили въ мизантропію добрые порывы которые были когда-то горячи. Эта мизантропія усилила его честолюбіе увеличивъ его презрѣніе къ людямъ которыхъ онъ употреблялъ какъ орудія.
Викторъ де-Молеонъ зналъ что, несмотря на свою невинность въ обвиненіи которое такъ долго омрачало его имя, несмотря на то что онъ могъ, благодаря своему происхожденію, своему savoir vivre, помощи Лувье и поддержкѣ своихъ аристократическихъ родственниковъ, снова занять свое мѣсто въ частной жизни, но при существующихъ формахъ и условіяхъ утвердившагося политическаго порядка высшія награды публичной жизни едва ли были доступны для человѣка съ его прошедшимъ и съ его ограниченными средствами. По неволѣ, аристократъ долженъ былъ сдѣлаться демократомъ если хотѣлъ стать политическимъ вожакомъ. Еслибъ ему удалось повернуть кверху дномъ настоящій порядокъ вещей, то онъ, разчитывая на личную силу характера, надѣялся стать во главѣ среди всеобщаго bouleversement. И въ первый періодъ народной революціи, у толпы нѣтъ большаго любимца какъ благородный оставившій свое сословіе, хотя во второй она можетъ гильйотинировать его по доносу человѣка чистившаго ему сапоги. Человѣкъ пылкій и дерзкій какъ Викторъ де-Молеонъ никогда не думаетъ о второмъ шагѣ коль скоро можетъ сдѣлать первый.
ГЛАВА VI.
Въ комнатѣ было совершенно темно, кромѣ того мѣста куда падалъ проходя косвенно чрезъ окно со двора лучъ свѣта отъ газоваго фонаря, когда гражданинъ Леру снова вошелъ, затворилъ окно, засвѣтилъ двѣ изъ канделябръ и вынулъ изъ ящика въ столѣ письменныя принадлежности которыя положилъ на столъ тихонько какъ бы боясь обезпокоить Лебо, голова котораго, закрытая руками, покоилась на столѣ. Казалось онъ погруженъ былъ въ глубокій сонъ. Наконецъ concierge слегка тронулъ руку спящаго прошептавъ ему на ухо: