"Я все еще нахожусь, дорогая Евлалія, въ возбужденіи подъ вліяніемъ впечатлѣній совершенно для меня новыхъ, Сегодня я была свидѣтельницей одной изъ тѣхъ сценъ которыя переносятъ насъ изъ нашей частной жизни не въ міръ воображаемый, а въ міръ исторіи, гдѣ мы живемъ какъ бы жизнью націи. Вы знаете какъ подружидась я съ Валеріей Дюплеси. Соединеніе капризнаго своеволія и дѣтской наивности такъ мило въ ней что она могла бы послужить образцамъ для одной изъ вашихъ превосходныхъ героинь. У отца ея, который въ большой милости при дворѣ, были билеты для входа сегодня въ Salle des Etats въ Луврѣ, и я отправилась туда вмѣстѣ съ нимъ и съ Валеріей. При входѣ въ залу я почувствовала что я цѣлые мѣсяцы жила въ атмосферѣ ложныхъ слуховъ, потому что тѣ кого я встрѣчаю въ артистическихъ и литературныхъ кругахъ, остряки и flaneurs посѣщающіе эти кружки, почти всѣ враждебны императору. Во всякомъ случаѣ они единогласно утверждаютъ что популярность его падаетъ, умственныя силы слабѣютъ; предсказываютъ его паденіе и смѣются надъ возможностью что ему будетъ наслѣдовать сынъ. Но я не знаю какъ согласить эти увѣренія съ тѣмъ что я видѣла сегодня.
"Въ привѣтственныхъ кликахъ среди которыхъ онъ вступилъ въ залу казалось слышался голосъ Франціи къ которой онъ только-что обратился. Если судьбы дѣйствительно вплетаютъ горе и позоръ въ его жизненную нить, то онѣ окрашиваютъ ихъ такими цвѣтами что для смертныхъ глазъ они кажутся сіяющими радостью и славой.
"Вы прочтете адресъ президента законодательнаго корпуса; желала бы я знать какое впечатлѣніе произведетъ онъ на васъ. Признаюсь откровенно что меня онъ совершенно увлекъ. При каждомъ выраженномъ въ немъ чувствѣ я шептала про себя: "развѣ это не правда? и если правда, то можетъ ли Франція и человѣческая природа быть неблагодарною?"
"Прошло, говорилъ президентъ, восемнадцать лѣтъ съ тѣхъ "поръ какъ Франція, утомленная смятеніями и жаждущая обезпеченнаго спокойствія, довѣряя вашему генію и Наполеоновской династіи, передала въ ваши руки, вмѣстѣ съ императорскою короной, власть, которой требовала общественная "необходимость." Затѣмъ адресъ перечислялъ всѣ блага изъ того проистекшія -- общественный порядокъ быстро востановленный, увеличившееся благосостояніе всѣхъ классовъ общества, развитіе торговли и промышленности до сихъ поръ небывалое. Развѣ это не правда? и, если такъ, развѣ вы, благородная дочь Франціи, не благородны?
"Затѣмъ слѣдовали слова которыя глубоко тронули меня, меня, которая хотя ничего не понимаетъ въ политикѣ, но тѣмъ не менѣе чувствуетъ связь соединяющую искусство и свободу: Но съ самаго начала ваше величество обращали взоры впередъ на то время когда это сосредоточеніе власти не будетъ болѣе соотвѣтствовать потребностямъ успокоенной и обезпеченной страны, и предвидя успѣхи новѣйшаго общества, вы объявили что "свобода должна увѣнчать зданіе". Обозрѣвъ затѣмъ постепенные успѣхи народнаго правленія, президентъ дошелъ до "настоящаго самоотреченія, безпримѣрнаго въ исторіи", и приступилъ къ оправданію плебисцита на который я слышала столько нападокъ. Вѣрность великому принципу послужившему основаніемъ престола требовала чтобы такое важное измѣненіе власти врученной народомъ было сдѣлано при участіи самого народа. Потомъ перечисляя милліоны которые привѣтствовали новую форму правленія, президентъ остановился секунды на двѣ, какъ бы для того чтобы подавить волненіе, и всѣ присутствующіе притаили дыханіе; наконецъ онъ сказалъ болѣе звучнымъ голосомъ, въ которомъ слышалась дрожь раздававшаяся по залѣ: "Франція съ вами; Франція поручаетъ дѣло свободы подъ покровительство вашей династіи и великаго государственнаго тѣла". За одно ли съ нимъ Франція? я не знаю; но еслибы недовольные Французы присутствовали въ залѣ въ эту минуту, я увѣрена что они почувствовали бы силу той удивительной симпатіи что побуждала всѣ сердца многочисленныхъ слушателей биться согласно, и отвѣтили бы: "да, это правда".
"Всѣ глаза были устремлены на императора, и я видѣла не много глазъ которыя не были влажны отъ слезъ. Вы знаете его спокойное невозмутимое лицо, лицо которое иногда обманываетъ ожиданія. Но въ немъ есть то чего я не видала ни у кого другаго, но что я представляю себѣ было свойственно древнимъ Римлянамъ, достоинство исходящее изъ самообладанія, выраженіе которое кажется свободно отъ надменности радости, отъ подавленія печалью, и которое идетъ тому кто зналъ великія испытанія судьбы, и одинаково готовъ встрѣтить и ея нахмуренное чело и улыбку.
"Я смотрѣла на это лицо пока г. Шнейдеръ читалъ адресъ; въ немъ не двинулся ни одинъ мускулъ, оно было какъ мраморное изваяніе. Оно оставалось такимъ даже въ тѣ минуты когда слова были прерываемы выраженіемъ одобренія; и императрица, старавшаяся быть также спокойною, обнаруживала движеніе вѣкъ и дрожаніе въ губахъ. Мальчикъ по правую его руку, наслѣдникъ его династіи, имѣлъ глаза устремленные на президента, какъ бы глотая каждое слово адреса, и только разъ или два онъ оглянулъ кругомъ залу съ любопытствомъ и съ улыбкой, какъ могъ смотрѣть совершенный ребенокъ. На меня онъ произвелъ впечатлѣніе совершеннаго ребенка. Рядомъ съ принцемъ было одно изъ тѣхъ лицъ которыя разъ увидавъ никогда не забудешь -- настоящій Наполеоновскій типъ, угрюмый, задумчивый, зловѣщій, прекрасный. Но безъ ясной энергіи характеризовавшей перваго Наполеона когда онъ былъ императоромъ, и совершенно лишенное безпокойной жажды дѣятельности отпечатлѣвавшейся въ худощавой наружности Наполеона когда онъ былъ первымъ консуломъ; нѣтъ, красота принца Наполеона такая за которую я, женщина, никогда бы не отдала моего сердца; а будь я мущина, его умъ никогда не не внушалъ бы мнѣ довѣрія. Но какъ бы то ни было, красота его замѣчательна и въ ней преобладаетъ выраженіе ума.
"Императоръ заговорилъ, и вѣрьте мнѣ, Евлалія, что бы ни говорили журналы или ваши соотечественники, въ этомъ человѣкѣ нѣтъ ослабленія разсудка или упадка здоровья. Мнѣ нѣтъ дѣла до того сколько ему лѣтъ, но этотъ человѣкъ по уму и здоровью также молодъ какъ Цезарь когда онъ переходилъ Рубиконъ.
"Старость тяготѣетъ къ прошедшему, она не идетъ впередъ на встрѣчу будущему. Въ рѣчи Императора не замѣтно было движенія назадъ. Было что-то великое и что-то юное въ той скромности съ какою онъ отстранилъ всякое упоминаніе о томъ что его имперія сдѣлала въ прошедшемъ и сказалъ съ простотою и серіозностью въ манерѣ которую я не могу описать въ точности:
"-- Мы должны болѣе чѣмъ когда-нибудь смотрѣть безбоязненно впередъ, на будущее. Кто можетъ противиться прогрессивному ходу режима основаннаго великимъ народомъ посреди политическихъ затрудненій, и теперь еще усиленнаго свободой?"