Въ это время Дюплеси, слѣдившій за Италіянкой и молодымъ маркизомъ, въ первый разъ въ теченіи обѣда прервалъ молчаніе,
-- Mademoiselle, сказалъ онъ обращаясь къ Исаврѣ черезъ столъ,-- надѣюсь что мнѣ неправду сказали будто ваше литературное торжество заставило васъ забыть карьеру въ которой, по увѣренію лучшихъ знатоковъ, вы имѣли бы не менѣе блестящій успѣхъ; надѣюсь, одно искусство не мѣшаетъ другому.
Восхищенная приведенными Аленомъ словами Грагама, убѣжденіемъ что эти слова относились къ ней и мыслью что оставивъ сцену она уничтожила преграду между собою и имъ, Исавра отвѣчала съ нѣкоторымъ энтузіазмомъ:
-- Я не знаю, Monsieur Дюплеси, мѣшаетъ ли одно искусство другому, если хотятъ въ обоихъ достичь совершенства. Но я давно уже оставила желаніе отличиться въ искусствѣ о которомъ вы упомянули и отказалась отъ всякой мысли о карьерѣ которую оно открываетъ.
-- Monsieur Венъ говорилъ мнѣ это, сказалъ Аленъ шепотомъ.
-- Когда?
-- Прошлаго года, въ тотъ день какъ говорилъ съ такимъ справедливымъ восхищеніемъ о молодой особѣ къ которой Дюплесси только-что имѣлъ честь обращаться.
Во все это время Валерія, сидѣвшая на другомъ концѣ стола рядомъ съ министромъ который велъ ее къ обѣду, слѣдила съ выраженіемъ глубокаго огорченія во взглядѣ, которое не было замѣчено никѣмъ кромѣ ея отца, за этимъ тихимъ разговоромъ между Аленомъ и ея другомъ, котораго до этого времени она такъ восторженно любила. До сихъ поръ она давала односложные отвѣты на всѣ попытки великаго человѣка вовлечь ее въ разговоръ; но теперь, когда она замѣтила какъ Исавра вспыхнула и опустила глаза, то странное качество женщинъ которое мы мущины зовемъ скрытностью, и которое въ нихъ есть только вѣрность ихъ природѣ, помогло ей скрыть сильнѣйшую досаду какую она испытывала, подъ внезапнымъ взрывомъ оживленія. Она подхватила какое-то общее мѣсто которое министръ старался примѣнить къ ея, по его мнѣнію, ограниченному пониманію, и отвѣтила бойкою сатирой которая изумила этого важнаго человѣка, и онъ посмотрѣлъ на нее съ удивленіемъ. До сихъ поръ онъ внутренно восхищался ею какъ дѣвушкой благовоспитанною, какими считаютъ французскихъ дѣвушекъ только-что вышедшихъ изъ монастыря; теперь слыша блестящій отвѣтъ на свое глупое замѣчаніе, онъ сказалъ про себя: " Darne! низкое происхожденіе дочери финансиста даетъ себя знать".
Но такъ какъ самъ онъ былъ умный человѣкъ, то ея возраженіе оживило его, и самъ не понимая какъ онъ вдругъ сдѣлался остроуменъ. Съ безпримѣрною быстротою свойственною Парижанамъ, гости подхватили новый esprit de conversation возникшій между государственнымъ человѣкомъ и дѣвушкой, почти ребенкомъ, сидѣвшей около него; и подхвативъ мячъ, который сталъ легко перебрасываться между ними, они думали про себя насколько въ этой красивой, милой дочери финансиста больше блеску чѣмъ въ этой темноокой молодой музѣ о которой всѣ парижскіе журналисты писали съ восторгомъ и одобреніемъ, и которая не сумѣла сказать слова достойнаго вниманія, разговаривая только съ красивымъ молодымъ маркизомъ, котораго, безъ сомнѣнія, хочетъ плѣнить.
Валерія совершенно затмила Исавру умомъ и остроуміемъ; но ни Валерію ни Исавру ни мало не занимало это превосходство. Каждая изъ нихъ помышляла единственно о наградѣ которая одинаково можетъ принадлежать какъ самой смиренной поселянкѣ, такъ и самой блестящей образованной женщинѣ -- сердцѣ любимаго мущины.