-- Простите меня, я самъ былъ рѣзокъ, отвѣчалъ Кенелмъ,-- припишите это моему невѣдѣнію англійскихъ обычаевъ. Я полагалъ что если общественный дѣятель считаетъ что-нибудь вреднымъ, то не долженъ содѣйствовать этому. Я можетъ-быть ошибаюсь?
-- Несомнѣнно ошибаетесь, сказалъ Миверсъ,-- и вотъ по какой причинѣ:-- въ прежнее время въ политикѣ былъ прямой выборъ между добромъ и зломъ. Теперь это случается рѣдко. Люди высоко просвѣщенные, выбирая принять или отвергнуть мѣру навязываемую имъ мало образованными выборными корпораціями, должны взвѣсить одно зло противъ другаго: и принять мѣру вредно, и отвергнуть ее вредно, и если они останавливаются на первомъ, то какъ на меньшемъ изъ двухъ золъ.
-- Ваше опредѣленіе какъ нельзя болѣе вѣрно, сказалъ Гордонъ,-- и я довольствуюсь ннъ какъ достаточнымъ извиненіемъ того что мой кузенъ считаетъ не искреннимъ.
-- Это вѣроятно дѣйствительная жизнь, сказалъ Кенелмъ съ своею грустною улыбкой.
-- Конечно, отвѣчалъ Миверсъ.
-- Каждый день который я проживаю, вздохнулъ Кенелмъ,-- подтверждаетъ все болѣе и болѣе мое убѣжденіе что дѣйствительная жизнь есть фантасмагорія. Какъ глупо со стороны философовъ отвергать существованіе призраковъ: какими призраками должны казаться мы, живые люди, духамъ усопшихъ. "Духи мудрыхъ сидятъ въ облакахъ и смѣются надъ нами."
ГЛАВА VI.
Чиллингли Гордонъ не замедлилъ скрѣпить свое знакомство съ Кенелмомъ. Онъ часто заходилъ къ нему по утрамъ, сопровождалъ его иногда въ предобѣденныхъ верховыхъ прогулкахъ, представилъ его своему кружку знакомыхъ, состоявшему преимущественно изъ дѣятельныхъ членовъ парламента, адвокатовъ начинавшихъ входить въ славу, сотрудниковъ политическихъ журналовъ, но включавшему также и блестящихъ праздношатающихся, членовъ клубовъ, спортсменовъ, щеголей, людей знатныхъ и богатыхъ. Онъ дѣлалъ это съ цѣлью, потому что эти люди отзывались о немъ хвалебнымъ тономъ, превознося не только его дарованія, но и его честность. Онъ былъ извѣстенъ въ своемъ кружкѣ подъ названіемъ "честнаго Гордона". Кенелмъ сначала думалъ что этотъ эпитетъ употребляется въ смыслѣ ироническомъ, и ошибся. Гордона называли честнымъ за откровенность и смѣлость съ которыми онъ высказывалъ мнѣнія обнаруживавшія того рода цинизмъ который называется "отсутствіемъ хвастовства". Этотъ человѣкъ дѣйствительно не былъ лицемѣромъ; онъ не приписывалъ себѣ вѣрованій которыхъ не имѣлъ. А онъ мало во что вѣрилъ кромѣ первой половины поговорки: "каждый за себя и Богъ за всѣхъ".
Но если Гордонъ и отрицалъ теоретически принципы составляющіе ходячія вѣрованія людей добродѣтельныхъ, въ поведеніи его не было ничего говорившаго о предрасположеніи къ порокамъ. Онъ былъ безукоризненно честенъ во всѣхъ своихъ дѣйствіяхъ, и въ щекотливыхъ вопросахъ чести считался авторитетомъ между своими товарищами. Несмотря на его откровенное честолюбіе, никто не могъ обвинить его въ стараніи выдвинуться впередъ на плечахъ своихъ патроновъ. Въ характерѣ его не было ничего рабскаго и хотя онъ не задумался бы подкупить избирателей еслибы понадобилось, его самого нельзя было подкупить никакими деньгами. Его преобладающею страстью было властолюбіе. Онъ смѣялся надъ патріотизмомъ какъ надъ устарѣвшимъ предразсудкомъ, надъ филантропіей какъ надъ сентиментальною рекламой. Онъ стремился не служить отечеству, но управлять имъ. Онъ не искалъ возвысить человѣческій родъ, но желалъ возвыситься самъ. Онъ былъ беззастѣнчивъ и не имѣлъ принциповъ, какъ большая часть честолюбцевъ. Тѣмъ не менѣе еслибъ онъ добился власти, то по всей вѣроятности сталъ бы пользоваться ею хорошо, потому что умъ его былъ ясенъ и силенъ. Какое впечатлѣніе онъ произвелъ на Кенелма можно видѣть изъ слѣдующаго письма:
Сэръ-Питеру Чиллингли, баронету и проч.