-- А я не позволю никакому мущинѣ обидѣть дѣвушку которая идетъ со мной не сказавъ ему что онъ неучъ и что когда обѣ его руки будутъ свободны, я покажу ему что онъ имѣетъ дѣло не съ несчастнымъ калѣкой.
Томъ Боульзъ едва вѣрилъ своимъ ушамъ. Изумленіе на минуту заглушило въ немъ всѣ другія чувства и онъ машинально выпустилъ Джесси, которая воспользовалась свободой такъ же поспѣшно какъ выпущенная на волю птичка. Но она очевидно думала болѣе объ опасномъ положеніи своего новаго друга чѣмъ о своемъ спасеніи, ибо вмѣсто того чтобы скрыться въ коттеджъ своего отца, она побѣжала къ группѣ поселянъ остановившихся у трактира и съ этими союзниками возвратилась къ мѣсту гдѣ оставила двухъ мущинъ. Всѣ крестьяне очень любили ее, и надѣясь на превосходство своихъ соединенныхъ силъ преодолѣли свой страхъ къ Тому Боульзу и рѣшились идти спасать неповиннаго незнакомца отъ грозившей ему опасности.
Между тѣмъ Боульзъ, опомнившись отъ перваго изумленія и продолжая держать правую руку протянутою къ мѣсту гдѣ стояла Джесси, какъ бы не замѣчая что она уже убѣжала, быстрымъ размахомъ поднялъ лѣвую руку въ уровень съ лицомъ Кенелма и прорычалъ презрительно:
-- Съ тебя довольно и одной руки.
Но какъ ни быстро было нападеніе, Кенелмъ схватилъ поднятую руку выше локтя, такъ что ударъ потерялся въ воздухѣ, и поднявъ въ то же мгновеніе правую ногу, ловко подшибъ своего неуклюжаго противника и повалилъ его на спину. Это было сдѣлано такъ быстро, пораженіе было такъ же сильно въ нравственномъ отношеніи, какъ и въ физическомъ, что прошло болѣе минуты прежде чѣмъ Томъ Боульзъ рѣшился встать. И вставъ онъ стоялъ съ минуту глядя на своего противника съ чувствомъ близкимъ къ паническому ужасу. Ибо замѣчено что какъ бы ни былъ человѣкъ, и не только человѣкъ но и дикій звѣрь, свирѣпъ и безстрашенъ, но если тотъ и другой знакомы только съ побѣдой и торжествомъ и никогда не встрѣчали противника сильнѣе себя, то первое впечатлѣніе пораженія, въ особенности отъ презираемаго противника, потрясаетъ, почти парализуетъ всю нервную систему побѣжденнаго. Но по мѣрѣ того какъ Томъ возвращался къ сознанію собственной силы и припоминалъ что она была побѣждена только хитрою уловкой соперника, а не въ рукопашвомъ бою, онъ становился опять самимъ собою.
-- Такъ ты вотъ на какія штуки пускаешься, сказалъ онъ.-- Мы здѣсь не деремся пятками, какъ какіе-нибудь канатные плясуны или обезьяны; мы деремся кулаками, любезный; и если хочешь попробовать что это такое, я угощу тебя.
-- Провидѣніе привело меня въ эту деревню, отвѣчалъ Кенелмъ торжественно,-- собственно для того чтобъ я побилъ Тома Боульза. И это есть особая милость къ тебѣ Провидѣнія, съ чѣмъ ты самъ когда-нибудь согласишься.
Опять паническій трепетъ, нѣчто подобное тому что долженъ былъ почувствовать демагогъ Аристофана предъ смѣлымъ колбасникомъ, обуялъ мужественное сердце Тома. Ему очень не понравились зловѣщія слова Кенелма и мрачный тонъ какимъ они были произнесены. Онъ рѣшился продолжать борьбу съ нѣкоторыми предосторожностями о коихъ сначала не думалъ, и съ важнымъ видомъ снялъ свою толстую бумазейную куртку и жилетъ, засучилъ рукава рубашки и медленно приблизился къ своему противнику.
Кенелмъ, съ своей стороны, съ видомъ еще болѣе важнымъ снялъ сюртукъ, тщательно сложилъ его, какъ новый и единственный, положилъ его подъ изгородь и, обнаживъ руки, худощавыя, почти тощія въ сравненіи съ объемистымъ противникомъ, но твердыя и упругія какъ заднія ноги оленя, остановился въ ожиданіи нападенія.
Въ эту минуту крестьяне, созванные дѣвушкой, прибыли къ мѣсту боя и готовы были вмѣщаться между бойцами, но Кенелмъ сдѣлалъ имъ знакъ отступить и сказалъ спокойнымъ, внушительнымъ голосомъ: