Лицо Тома свидѣтельствовало о внутренней борьбѣ, но наконецъ онъ сказалъ:
-- Хорошо, я обѣщаю.... конечно только въ такомъ случаѣ если онъ побьетъ меня.
-- Отлично, оказалъ Кенелмъ.-- Вы всѣ свидѣтели, друзья, и Томъ Боульзъ не осмѣлится показать вамъ свое красивое лицо если нарушитъ обѣщаніе. Ударимъ по рукамъ.
Томъ неохотно протянулъ руку.
-- Прекрасно, сказалъ Кенелмъ.-- Вотъ это по-англійски. Подайтесь назадъ, друзья мои, дайте намъ мѣсто.
Зрители отступили. Когда Кенелмъ занялъ свое мѣсто, его непринужденно свободная поза сразу выказала всю гибкость и нервную силу его тѣла, и широкоплечій Томъ въ сравненіи съ нимъ казался тяжелымъ и неуклюжимъ.
Два бойца съ минуту смотрѣли другъ на друга съ пристальнымъ вниманіемъ. Кровь Тома начинала воспламеняться, и Кенелмъ, при всемъ своемъ наружномъ хладнокровіи, уже ощущалъ гордое біеніе сердца возбуждаемое свирѣпымъ наслажденіемъ боя. Томъ замахнулся первый; ударъ былъ отпарированъ, но не возвращенъ; еще ударъ и еще были также отпарированы и не возвращены. Кенелмъ, дѣйствуя очевидно только оборонительно, пользовался всѣми преимуществами большей длины своихъ рукъ и гибкостью тѣла. Томъ, раздраженный тѣмъ что удары которые могли бы сбить съ могъ быка пропадали даромъ, и смутно сознавая что имѣетъ дѣло съ какимъ-то таинственнымъ искусствомъ которое обращало въ ничто его грубую силу и могло истощить ее продолжительностью борьбы, пришелъ къ быстрому заключенію что чѣмъ скорѣе онъ дастъ почувствовать противнику эту грубую силу тѣмъ для него будетъ выгоднѣе. Вслѣдствіе этого, послѣ трехъ стычекъ въ которыхъ онъ не нанесъ никакого вреда противнику, но получилъ отъ него нѣсколько шутливыхъ щелчковъ по носу и по губамъ, Томъ отступилъ назадъ, и какъ быкъ, съ наклоненною головой и двумя кулаками замѣнявшими рога, бросился на противника. Остановившись, онъ очнулся въ положеніи человѣка попавшаго въ мельницу. Я считаю несомнѣннымъ что всякій Англичанинъ который можетъ назвать себя мущиной, то-есть всякій человѣкъ который былъ англійскимъ мальчикомъ и, какъ таковой, принужденъ былъ упражнять свои кулаки, знаетъ что значитъ мельница. Но я пишу не только для мущинъ, а также для женщинъ. Итакъ, милостивыя государыни, выраженіемъ "попасть въ мельницу" на техническомъ языкѣ боксеровъ, который я употребляю неохотно и съ презрѣніемъ къ самому себѣ, хотя онъ пользуется благосклонностью дамскихъ писателей и знакомъ современнымъ дѣвушкамъ лучше Муррея,-- попасть въ мельницу,-- обращаюсь не къ дамскимъ писателямъ и не къ современнымъ дѣвицамъ, а къ невиннымъ барышнямъ и къ иностранцамъ знакомымъ съ англійскимъ языкомъ только по Аддисону и Маколею,-- выраженіемъ попасть въ мельницу означается такой случай когда въ благородной встрѣчѣ кулака съ кулакомъ голова одного изъ бойцовъ попадаетъ подъ мышку лѣвой руки противника и въ этомъ положеніи, безпомощная и беззащитная, подвергается опасности быть избитою до неузнаваемости правымъ кулакомъ противника. {Выше такимъ же образомъ вѣроятно не совсѣмъ точно, объясненъ нами другой терминъ бокса.} Грубая сила иногда попадаетъ въ такое положеніе и рѣдко встрѣчаетъ пощаду со стороны превосходства искусства. Кенелмъ уже поднялъ правый кулакъ, но подумавъ съ минуту выпустилъ своего плѣнника и дружески потрепавъ его по плечу обратился къ зрителямъ и сказалъ тономъ извиненія:
-- У него красивое лицо; жаль было изуродовать его.
Опасное положеніе Тома было такъ очевидно для всѣхъ, а пренебреженіе своимъ преимуществомъ со стороны противника показалось такимъ великодушіемъ что поселяне крикнули ура. Томъ же чувствовалъ что съ нимъ поступили какъ съ ребенкомъ, и къ своему несчастію повернувшись и оправляясь увидалъ лицо Джесси. Губы ея были полуоткрыты отъ ужаса, ему же показалось что она смѣется надъ нимъ. Томъ разсвирѣпѣлъ какъ быкъ и рѣшился или побѣдить или умереть.
Если Томъ дрался первый разъ съ человѣкомъ учившимся у призоваго бойца, то и Кенелмъ въ первый разъ мѣрился силою съ человѣкомъ который не могъ одолѣть его только по недостатку такого же обученія. Кенелмъ не могъ болѣе дѣйствовать оборонительно, не могъ шутить кулаками тяжелыми какъ кузнечные молоты. При всей его ловкости, удары падали на его грудь какъ на наковальню, и онъ чувствовалъ что онъ погибнетъ если они обратятся на его голову. Его же удары въ грудь противника были очевидно такъ же безвредны какъ удары тросточкой по шкурѣ носорога. Онъ разгорячился, ноздри его раздулись, глаза засверкали, Кенелмъ Чиллингли пересталъ быть философомъ. Оглушительный ударъ, вовсе не похожій на размашистые удары Тома, прямой какъ стрѣла и сосредоточивавшій въ себѣ всю силу нервовъ, мускуловъ и разчета, палъ прямо въ переносицу Тома, а за первымъ мгновенно послѣдовалъ другой, болѣе сдержанный, но не менѣе сильный, въ то мѣсто гдѣ лѣвое ухо сходится съ горломъ и челюстью.