– Здоровы? – спрашивает землемер, отводя глаза от ее голых полных плеч.

– Слава богу, живы, здоровы, – улыбаясь и почесывая под мышками, говорит Василиса.

– Ну, возьми лошадей, вели Кузьке распрячь…

Дома все было благополучно, жизнь текла обычно, и, как всегда по воскресным дням, утром из зала запахло ладаном. Землемер, спавший не раздеваясь, плеснул на лицо водою из умывальника и вышел в зал. В зале было солнечно. На столе, в простенке между окнами, выходящими в палисадник, кипел золотой самовар. Кусочек ладана, брошенный Марьей Яковлевной в его трубу – для праздника, – распространял сладкий церковный запах. Марья Яковлевна, небольшая женщина лет сорока, похожая лицом на Фонвизина, мыла чашки. Землемер поздоровался с ней, поговорил о делах…

Новостей было мало: только ссора с Иваном Павловым, который опять приписал в книжке.

– Такой свинья! – воскликнула Марья Яковлевна. – Да покарал Господь! Помнишь его бланжевого быка? Картошкой подавился!

– Издох? – спросил землемер.

– И часу не прожил! – сказала Марья Яковлевна, раздувая ноздри.

Потом взглянула в открытое окно и взволновалась еще больше.

– Ну вот! Полюбуйтесь! – сказала она. – Боже, какие мои дети пошлые! Опять босиком!