Гитлер в своей речи 30 Янв. признал "неуспехи" итальянцев. Но это не важно, – все равно, сказал он, "en 1941 lhistoire connaitra un ordre nouveau – il n'y aura plus de privilleges, plus de tyrannie… le monde aura le dernier mot…" (в 1941 году история обрела новый порядок – никаких преимуществ, никакой тирании – это последнее слово миру – фр.).
6 ч. вечера. Полчаса тому назад над М. К., над горами, было нечто гигантское, состоящее из белых клубов, по клубам озаренное красным. Что там, в северн. Италии? Сейчас завешивал окна – высоко, высоко мутный серп месяца – и "синие тучи весны на западе будут видны (Андреевский)" [206 ] – синие тучи на закате. Да, это уже весна. И сердце вдруг сжалось, – молодо, нежно и грустно, – вспомнилось почему-то время моей любви, несчастной, обманутой – и все-таки а ту пору правильной: все-таки в ту пору было в ней, тогдашней, удивит, прелесть, очарование, трогательность, чистота, горячность… Впрочем, все это очень плохо говорю.
3.2.41.
Мрачно, холод, дождь, Эстерель пегий от снега.
Был в городе. Каждое возвращение оттуда с тяжелой сумой через плечо (бут. вина, фрукты, овощи) на нашу крутую гору – великая мука.
По франц. радио из Америки: вот-вот немецкое наступл. на Англ., у немцев десятки тысяч авионов, в первый налет пойдет 10 тысяч, во второй 18…
Перенесена ко мне сверху печка угольная, а моя, дровяная наверх. Читаю Шаховского [207 ] (о. Иоанна) «Толстой и церковь». Смесь неглупого и глупого.
Часто думаю с удивлением и горем, даже ужасом (ибо – не воротишь!) о той тупости, невнимательности, что была у меня в первые годы жизни во Франции (да и раньше), к женщинам.
То дивное, несказанно – прекрасное, нечто совершенно особенное во всем земном, что есть тело женщины, никогда не написано никем. Да и не только тело. Надо, надо попытаться. Пытался – выходит гадость, пошлость. Надо найти какие-то другие слова.
7.2.41.