-- Я его, рассказывал Мертваго, стыдить стал, уверять, что это он для здоровья гулял рано гю утрам. Куда тебе! Мужик стоял на своем: "Знаем мы это здоровье! Нет, уж такие зоркие хозяйские глаза были!"
Это бегство из Ясной Поляны, эта смерть на захолустной железнодорожной станции и эти "гражданские" похороны примирили с ним уже все "передовое" русское общество и снова вызвали бесконечные толки о нем.
В пору моей ранней молодости о нем тоже очень много говорили, но совсем иначе. Тогда все еще поражались тем, что граф, аристократ, богач, знаменитый романист, вдруг надел мужицкую одежду, стал пахать, шить сапоги, класть печи, обслуживать самого себя. Поражались "Крейцеровой сонатой" и особенино "Послесловием" к ней, где человек, произведший на свет тринадцать человек детей, вдруг восстал не только против любви между мужчиной и женщиной, но даже и против продолжения человеческого рода. Чаще всего говорили, что "Крейцерова соната" объясняется очень просто -- его старчеством и тем, что ои "ненавидит жену". Еще тогда рассказывал мне Теноромо, будто Толстой сказал ему однажды:
-- Ненавижу Софью Андреевну, да и всех женщин! Умру, положат в гроб, закроют крышкой, а я вдруг вскочу, скину ее и крикну Софье Андреевне: "Ненавижу!"
Тогда жил в толстовской семье в качестве учителя детей некто Лазурский, впоследствии профессор Новороссийского университета, который рассказывал мне, как однажды Софья Андреевна говорила с ним о "Крейцеровой сонате", когда вдруг вошел Толстой.
-- О чем это вы? -- сказал он. -- О любви, о браке? Брак -- погибель. Шел человек до поры до времени один, свободно, легко, потом взял и связал свою ногу с ногой бабы.
Софья Андреевна спросила:
-- Зачем же ты сам женился?
-- Глуп был, думал тогда иначе.
-- Ну, да, ты ведь постоянно так: нынче одно, завтра другое, все меняешь свои убеждения.