-- Ты знаешь, -- говорил он мне во время великой войны, -- ты, верно, удивишься, что я тебе скажу, а я все-таки думаю, что отец, если бы он был жив теперь, был бы в глубине души горячим патриотом, желал бы нашей победы над немцами, раз уж начата эта война. Проклинал бы ее, а все-таки со страстью следил бы за ней. Ведь у него всегда было семь пятниц на неделе, его никогда нельзя было понять до конца...
-- Ты, как все, тоже хочешь сказать, что он был так переменчив, неустойчив?
-- Да нет, не то. Я хочу сказать, что его и до сих пор не понимают, как следует. Ведь он состоял из Наташи Ростовой и Ерошки, из князя Андрея и Пьера, из старика Волконского и Каратаева, из княжны Марьи и Холстомера... Ты знаешь, конечно, что сказал ему Тургенев, прочитав "Холстомера"? "Лев Николаевич, теперь я вполне убежден, что вы были лошадью!" -- Одним словом, его всегда надо было понимать как-то очень сложно...
-- Он любил меня, -- говорил Илья Львович. -- И многое прощал. Знаешь, уехали мы, молодежь, однажды на охоту в отъезжее поле и до того допились, охотясь, что выдумали водку зеленями мерзлыми закусывать, а ходить на четвереньках, -- будто мы волки... Ты не можешь себе представить, как отец хохотал, когда я ему это потом рассказывал!
Вспоминаю еще, как говорил в том же роде некто Суляржицкий, бывший в толстовском доме совсем своим:
-- Да, Лев Николаевич непостижимый человек! Уж он ли не враг всякой военщины! А вернулся однажды в морозный зимний день с прогулки по Москве и еще из прихожей эакричал мне своим старческим голосом: "Слушайте, каких я сейчас двух юнкеров на Кузнецком Мосту видел! Боже, что за молодцы! Что за фигуры! Какие литые шинели до самых пят, с разрезом сзади, до самого пояса! Какой рост, свежесть, сила -- редкий молодой жеребец так прекрасен! И вдруг, как нарочно, навстречу им генерал... Если бы вы видели, как они вдруг, топнув и звякнув шпорами, мгновенно окаменели, как ударили руку к околышу и выкатили глаза! Ах, какое великолепие, какая прелесть!"
VIII
Лопатина была женщина в некоторых отношениях замечательная, но очень пристрастная. Воспроизвожу однако в полной точности то, что еще рассказывала она мне о нем, о его родных и близких и о той московской среде, к которой он принадлежал и в которой она выросла.
И я, как вы, узнала о Толстом очень рано, еще маленькой девочкой, рассказывала она. В нашей зале с роялью, стульями по стенам и висячими грустными лампами, -- она так и сказала: "грустными лампами", -- отец мой читал его новый роман в "Русском Вестнике" моей матери. Долетали отдельные фразы, и я чувствовала, как странно хороши они!
Об Анне Карениной все у нас говорили по целым дням. Наконец Миша Соловьев, брат Владимира, принес Леве известие: "А знаешь? Анна Каренина бросилась под поезд!" Об этом тоже говорили, говорили, спорили, -- совсем, как о знакомом человеке.