Усов ответил:
-- Бывает, что умирают через шесть недель, бывает, что через несколько месяцев и через год, а, говорят, и через много лет. Но можно и совсем не умереть. Далеко не все укушенные умирают.
-- Ах, как это жалко, -- с упрямым оживлением сказал Толстой. -- Мне ужасно нравилась мысль, что умирают, это удивительно хорошо. Укусит собака, и знаешь наверное, что через шесть недель непременно умрешь, и руби всем правду в глаза, делай, что хочешь... А вы наверное знаете, что это не так? -- упрямо спрашивал он.
Сколько раз потом при разговорах и спорах Толстого я слышала этот упрямый тон, эту его манеру говорить быстрее собеседника и видела эти глаза!
У Олсуфьевых как раз в это лето был переполох: бегала бешеная собака. Собаку никак не могли поймать, -- успокоились только тогда, когда, наконец, явился однажды урядник, и, вытянувшись и взяв под козырек, отрапортовал: "Имею честь доложить вашему сиятельству, что собака проследовала к станции Подсолнечной". А до того олсуфьевские мужики оставались совершенно равнодушны к собаке и не думали о том, чтобы поймать и убить ее.
-- И прекрасно делали! -- сказал Толстой.
И вдруг стал просто, спокойно, ярко рассказывать, как в бытность его на Кавказе у него сбесился лягавый щенок Булька, как он лизал и хватал зубами его сапог...
В нашем кругу постоянно говорили не только о Толстом, но и о всей Толстовской семье. Например, первый выезд Тани Толстой, ее первый бал (кажется, у князей Щербатовых) был предметом разговора даже у нас, у моих братьев со мной, хотя я еще ее не знала. Рассказывали бывшие на этом балу о ее простом белом платье, восхитительной улыбке, своеобразных, немного резких манерах, не скрывавших милой застенчивости... Помнится, это был ее единственный бал. Скоро Лев Николаевич запретил ей выезды на балы. И когда потом был как-то бал у Беклемишевых, она забралась к ним в самом начале, в простом платье, --- только посмотреть. Комнаты, еще холодные, ярко освещенные и полные запаха цветов, постепенно наполнялись огромным количеством московских барышень в воздушных платьях, в нарядных прическах и цветах, с меховыми накидками на обнаженных плечах... Таня с любопытством разглядывала всех:
-- Какие вы все смешные! -- наконец сказала она совсем по-толстовски. -- Голые и в цветах!
Я познакомилась с нею тоже у Олсуфьевых -- мы вместе отъезжали на масляничной тройке от их особняка в Мертвом переулке, ехали в Покровское-Глебово, где в оранжерее был приготовлен чай и музыка для танцев. Опять неожиданно, в бекеше, с палкой, появился Лев Николаеивич, с своими пронзительно жесткими глазами под нависшими бровями, -- проводит ехавших, посмотреть, с кем села Таня и как она ведет себя. И это всех очень тронуло, -- "точно совсем обыкновенный человек".