Я спрашивал Илью Львовича:
-- Может быть, некоторая особенность произношения Льва Николаевича происходила от его несколько выступающей нижней челюсти?
-- Вероятно. Это есть и у меня и особенно у нашего старшего брата Сергея; мы с ним, мне кажется, вообще больше всего похожи с отцом физически. У Сергея нижняя челюсть выступает очень заметно. А наша походка? Ты прав, когда говоришь, что в отце было немножко гориллы. В нас этих черт, пожалуй, еще больше и выражаются они еще явственней. Я, совсем как отец, хожу быстро, почти бегаю и точно на пружинах, а Сергей приседает, пружинит уж совсем по-обезьяньи.
Гольденвейзер говорит: "Лев Николаевич ступал мягко, он широко расставлял в разные стороны носки и наступал сначала на пятку". Так ходила и мать Толстого (княжна Марья в "Войне и мире"): "Она вошла в комнату своей тяжелою походкой, ступая на пятки". Эта поступь тоже совсем не случайная толстовская особенность.
Когда я видел его в последний раз, в Москве на Арбате, он уже стал старчески ссыхаться, уменьшаться. Но от природы он был выше среднего роста, -- хорошо помню, что при первой нашей встрече я, пока он пожимал мне руку, глядел на него несколько снизу; а я среднего роста.
Он был широк в плечах и вообще в кости. Гольденвейзер говорит, что даже очень широк: "Когда мне однажды пришлось спать в его ночной рубашке, то плечи ее спускались мне почти до локтя". Но Гольденвейзер был телом невелик и щупл.
Он был близорук, но до самой смерти читал и писал без очков.
Говорил большею частью тихо, но, когда окликал кого-нибудь, всегда поражала звучность его голоса.
В молодости был очень силен. Силен и до старости. "Мы, говорит Гольденвейзер, раз пробовали, сидя за столом, опершись на стол локтями и взявшись рука в руку, пригибать к столу руку, -- кто ниже пригнет чужую руку. Он одолел всех присутствующих." А это было всего за год до его смерти.
Руки у него были большие, деревенски-дворянские, "с крепкими, правильной формы ногтями", как правильно отметил Гольденвейзер.