Эта смерть была его последним "освобождением".
Уйти, убежать он стремился давно. Еще в 1884 г. писал в дневнике:
-- Ужасно тяжело. Напрасно не уехал... Этого не миновать...
В 1897 г. опять совсем было решил уйти, даже написал прощальное письмо Софье Андреевне -- и опять не осуществил своего решения: ведь бросить семью -- это, значит, думать только о себе, а каково будет семье, какой это будет для нее удар! Он тогда писал:
-- Как индусы под 60 лет уходят в лес, как всякому религиозному человеку хочется последние годы жизни посвятить Богу, а не шуткам, каламбурам, сплетням, теннису, так и мне, вступая в свой семидесятый год, всеми силами души хочется этого спокойствия, уединения и хоть неполного согласия, но некричащего разногласия со своими верованиями, со своей совестью...
То же писал и в ночь бегства:
-- Я делаю то, что обыкновенно делают старики моего возраста. Уходят из мирской жизни, чтобы жить в уединении и в тиши последние дни своей жизни...
К бегству подбивали его и со стороны. За месяц до бегства он писал:
"От Черткова письмо с упреками и обличением", -- за то, что он, Толстой, все продолжает жить так, как живет. -- "Они разрывают меня на части. Иногда думается уйти ото вс е х. "*
Чертков впоследствии оправдывался, говорил, что не настаивал на его уходе. Нет, он только колебался, -- например, так писал толстовцу болгарину Досеву: