-- Ходившее по св е ту, е вшее и пившее мертвое тел о Серпуховского убрали в землю гораздо после. Ни кожа, ни мясо, ни кости его никуда не пригодились.
-- А как уже 20 лет всем в великую тягость было его ходившее по свету мертвое тело, так и уборка этого тела в землю была только лишним затруднением для людей. Никому уж он давно был не нужен, всем уж давно он был в тягость, но все-таки мертвые, хоронящ и е мертвых, нашли нужным одеть это тотчас же загнившее пухлое тело в хороший мундир, в хорошие сапохи, уложить в новый хороший гроб с новыми кисточками на 4-х углах, потом положить этот новыий гроб в другой, свинцовый и свезти его в Москву и там раскопать давнишние людские кости и именно туда спрятать это гниющее, кишащее червями тело в новом мундире и вычищенных сапогах и засыпать все землей...
Эта "история лошади" есть, так сказать, история смерти мертвых.
Алданов в своей книге "Загадка Толстого" перечисляет количество смертей в его произведениях и недоуменно спрашивает: зачем собрал Толстой за свою долгую художественную жизнь такой огромный художественный материал на тему смерти? "Если мыслимо создать философию смерти, ее должен был создать Толстой. Но он не воспользовался для этических обобщений богатствами своей сокровищницы. Толстой не обмолвился ни словом о разорванном бомбой Курагине, ни о зарезанной мужем Позднышевой, ни о барыне, которую изъела чахотка в "Трех смертях"... Естествоиспытатель сделал свое дело. Философ прошел мимо." Читаешь -- и глазам не веришь. Выходит как будто так, что Толстой должен быть чуть не каждую смерть, написанную им, сопровождать этическими обобщениями, философией, а он меж тем будто бы даже никогда э того не делал. Слишком по разному читаем мы с Алдановым "Три смерти", "Холстомера"..
Картины смертей в "Войне и мире" открываются язычески величавой картиной смерти старого графа Безухова, наивысшей разновидности "Холстомеров". Потом идет смерть "маленькой княгини". Это -- предел человеческой печали и нежности к безвинным жертвам смерти. Смерти этой предшествуют роды: вот они начались и длятся -- зимний, бурный, темный вечер в снежных глухих полях; в старом полутемном доме усадьбы старого князя Болконского зажжены перед киотом, в помощь страждущей роженице, обвитые золотом венчальные свечи, всюду тишина, ожидание -- все "наготове чего-то", у всех "какая-то общая забота, смягченность сердца и сознание чего-то великого, непостижимого, совершающагося в эту минуту... Прошел вечер, наступила ночь. Таинство торжественнейшее в мире продолжало совершаться. И чувство ожидания и смягчения сердечного перед непостижимым не падало, а возвышалось. Никто не спал..." Говорят ли так "естествоиспытатели"? Если для Толстого рождение человека есть "таинство торжественнейшее в мире", как может быть для него не таинством смерть человека, если только человек не умер еще при жизни, если только он не "ходячее тело", подобно Курагиным и Серпуховским? Дав земному миру новую человеческую жизнь, маленькая княгиня умерла.
-- Князь Андрей вошел в комнату жены. Она мертвая лежала в том же положении, в котором он видел ее пять минут тому назад, и то же выражение, несмотря на остановившиеся глаза и на бледность щек, было на этом прелестном детском личике с губкой, покрытой черными волосиками.
"Я вас всех люблю и никому дурного не делала, и что вы со мной сделали?" говорило ее прелестное, жалкое, мертвое лицо.
-- Через три дня отпевали маленькую княгиню, и, прощаясь с нею, князь Андрей взошел на ступени гроба. И в гробу было то же лицо, хотя и с закрытыми глазами. "Ах, что вы со мной сделали?" все говорило оно...
Дальше -- знаменитое "небо над аустерлицким полем", первый порог "исхода" из земного мира князя Андрея, его "освобождения".
-- Князь Андрей не видал, чем это кончилось (рукопашная схватка русского артеллериста с двумя французами)... "Что это? я падаю? у меня ноги подкашиваются", подумад он и упал на спину... Над ним не было ничего уже, кроме неба -- высокого неба, не ясного, но все-таки неизмеримо высокого, с тихо ползущими по нем серыми облаками. "Как тихо! спокойно и торжественно, совсем не так, как я бежал", подумал князь Андрей, "не так, как мы бежали, кричали и дрались... совсем не так ползут облака по этому высокому бесконечному небу. Как же я не видал прежде этого высокого неба? И как я счастлив, что я узнал его наконец. Да, все пустое, все обман, кроме этого бесконечного неба. Ничего, ничего нет, кроме него. Но и того даже нет, ничего нет, кроме тишины, успокоения. И слава Богу...