Проснулся сегодня, глянул -- 11 часов. Вышел в редакцию -- никого уже нету. Сейчас сижу за столом Бориса Петровича. Тишина мертвая и тем более, что все везде прибрано, вымыто, уложено. Мне везде почему-то в прибранном месте кажется тише. Н<адежда> А<лексеевна> пишет на своем месте. Остальных -- никого. Штандель на репортерских розысках, Померанцев уже ушел, Марья Алекс. -- с детьми не знаю где. Просто смерть. Притом -- тоска. Я ужасно без тебя скучаю, а в особенности в своей "гостиной". Завтра, видно, уеду с утренним -- вновь увижу ее. Завтра же пошлю это письмо и надеюсь, что вскоре исполнишь обещание. Очень хотелось бы получить от тебя хорошее, искреннее письмо. Ты еще до сих пор чуждаешься меня. Или не любишь, или не нужен я тебе...
Сходил на Болховскую3, в библиотеку, зашел купить картуз, рыл, рыл -- все сапожнические. И представь! -- отхватил "Дворянский" (черный, с красным околышем). Правда, глупо? Всякий будет думать, что форсит малый. Ну да черт их дери. Он все-таки очень красив. Н<адежда> А<лексеевна>, разумеется, глумилась немного, хотя вобще она со мной весьма любезна. А то бы я удрал в гостиницу.
Сейчас решился наконец переговорить с Н<адеждой> А<лексеевной> о месте. Начал (ей-богу, невольно) как-то глупо и неестественно. Заговорила она что-то о служащих. "Ну, думаю, пожалуй, сейчас стоит сказать". Закурил папиросу, сел, нога на ногу, потянулся немного, зевнул притворно и, зажмурившись, небрежно выпустил: "Да вы, Н<адежда> А<лексеевна>, примите вот меня поработать". -- "Вас? -- говорит, -- да ведь вам надоест скоро?" Я вздернул плечами. "Если бы, говорю, думал, что надоест, то значит не любил бы это дело; а я и прошусь единственно из того, что оно мне нравится. Я вообще вовсе не нуждаюсь в месте, т.е. в каком бы то ни было". -- "Да ведь с Борисом Петровичем поссоритесь. С ним ведь нельзя без этого". А сама перебирает что-то и напевает. Потом перешла на Бориса Петр<овича> вообще и опять перебирает, и опять напевает. "Ага, хочет показать, что у них вовсе уже не так нужен служащий... Ломается, думаю". Разозлился и смолк. Вот тебе и все.
За обедом сказал к слову и о агентуре. Тоже отвечала вяло и уж, ей-богу, не разобрать, что сказала. Не то "да", не то "ладно". Я опять смолк. А тут посетитель какой-то -- так дело и разъехалось.
Ну что еще? Многое, многое хотелось бы сказать. Но то, что имело бы место в разговоре, как-то не выходит в письме. Прощай пока, моя милая, моя славная Ляличка! Позволяю себе думать и чувствовать, как бы хорошо было сейчас обнять тебя покрепче, по-юношески, как самого дорогого и близкого душе человека!..
P.S. Сейчас снова вынимаю письмо из конверта и сажусь писать. Сейчас половина 4 ночи. Проснулся я внезапно. Знаешь, что приснилось? Ты, может быть, даже не поверишь, но я не "шутю": что ты замужем за Леонидом Марковичем 4. Будто мы сидели где-то вместе, и вдруг ты поднимаешься уходить. Почему-то (это бывает во сне) я вдруг почувствовал, как будто вспомнил, что ты идешь к мужу, к Алейникову. Так и обдало неприятным холодом!
Я и забыл приписать тебе, что прочел почти (часов с 6 до 12 с перерывами) "Дым" Тургенева. Я уже давно читал его и теперь прочел его с новым интересом. Многое в нем мне не понравилось. Не понравился даже тон (местами) -- грубо-шутливая и насмешливая и притом поверхностная характеристика "света" -- тон вовсе не тургеневский. Я знаю, что этот "свет" -- пошлость и подлость, и глупость, но у него он малохудожественно обрисован. Но вообще роман произвел сильное впечатление: страшное, злобное волнение овладело мною. Только, слава Богу, что теперь, кажется, уже нет таких Ирин. Разумеется, Литвинов в дураках -- она его вовсе не любила. При сильной любви нельзя таких штук проделывать.
6 сентября.
Отправить сегодня письмо опоздал. Теперь вскрываю конверт, чтобы сообщить тебе новость, новость для меня, новость, которая меня настолько удивила и поразила, что у меня от обиды сердце замерло: Марья Алекс. сейчас сказала мне, что "мы с Варв<арой> Вл<адимировной> нашли наверху, в сумке (какой-то), стихи Ивана Алексеевича и начали читать. Там написано было что-то про поезд5 и т.д. Мы часа два хохотали".
Это, разумеется, мои стихи, которые я дал тебе при отъезде? Что же значит этот "хохот". Что же там было глупого, смешного или жалкого? Я положительно сбит с толку и, главное, не знаю верить или нет. Оно как будто пустяки, но если эти пустяки верны, то они много значат. Одно только чувство искреннего доверия и уважения к тебе заставляет меня думать, что что-нибудь не так. В противном случае -- это и не знаю что! Не забудь, дорогая моя, откровенно написать мне об этом. Сейчас сижу, как обваренный кипятком. Я даже объяснить не могу получше всех проклятых ощущений, которые невольно поднялись и ударили в голову мне. Если это так -- ужасно! Если не так -- объясни, ради Бога, и прости за подозрения.