18 июня.
Ты, дорогая моя, знаешь, насколько я ценю твое каждое ласковое слово, каждое проявление твоей нежности ко мне... ты знаешь, зверочек мой, как мне дорог каждый хороший миг нашего прошлого... помнишь, напр., наши дни в редакции в ноябре, хотя бы эту переписку для меня стихотворений?., помнишь, как ты сказала мне раз в театре, что если даже мы разойдемся, у тебя навсегда останется обо мне "самое светлое, поэтичное воспоминание"? Помнишь? Так уж, наверно, знаешь, что я-то не забуду. И потому -- зачем мне говорить, как я отнесся к твоему письму? Милая, хорошая моя!
Ты говоришь, что "жить в семье можно", что странно было бы, если бы каждый тянул в свою сторону, что "твой протест становится все слабее и слабее"... Как же ты при этом говорила, что ты все равно уйдешь ко мне? Я понимаю, я не смею, да и не за что упрекнуть тебя, Варенька... Я, говорю, вижу, что ты мучаешься, собственно говоря, между рассудком и сердцем. Рассудок -- за семью, сердце -- за меня... Как же быть? Как я могу помочь? Неужели ты рассудком не любишь меня, не представляешь ничего хорошего в нашем будущем? "Жить в семье можно", -- но разве "надо"? Надо только в том случае, если тебе со мной будет хуже. Если же надо только потому, чтобы, так сказать, не вносить разлад в семью, потому что она налагает известное подчинение требованиям, но ведь это немного не так: в разладе-то и трагизм многих семей и его нельзя устранить подчинением, если раз сердце рвется в другую сторону. Правда, многие подчиняются, -- но ведь это опять ведет к массе неурядиц, дрязг и разладов, наполняющих жизнь огромного большинства. Разве это человечно? Если подчинишься требованию семьи в известный час обедать -- ломка небольшая, но если допустить кое-что другое...
Повторяю тебе -- я понимаю тебя, бесценная моя! Не упрекаю -- избавь Бог, боюсь только за то, чтобы требования семьи, исполнение которых, по-моему, не устраняет внутреннего разлада, не пересиливали бы требований твоего сердца... Впрочем, еще поговорим при свидании. Теперь тороплюсь. Рассветает и сейчас надо посылать на станцию к поезду... и хорошо рассветает! Сижу у окон и пишу тебе. Самый свежий степной воздух чувствуется мне в открытые окна из темного сада... Деревня мирно спит короткую летнюю ночь, а уж за садом где-то вдалеке чуть-чуть брезжит рассвет... "Полосой зеленоватой уж обозначился восток; туда тепло и ароматы погнал со степи ветерок"1... Как поразительно-художественно и поэтично сказано это у Майкова!..
До свидания, милая, хорошая, ненаглядная моя девочка!.. Ты теперь, должно быть, спишь крепким сном... Только где? Куда ты уехала?
Весь, весь твой, дорогая моя!..
И. Бунин.
P.S. Подумай о том, что я пишу про семью, подумай и сама. Только Богом умоляю -- будь откровенна и немного порешительнее. Я перенесу. Избавь Бог, чтобы ты после раскаялась хотя немного! Лучше забудь меня! Это не фраза, не рисовка. Приеду с Измалкова 21-го 8 ч. 40 м. вечера. Встреть, если можно, на платформе, хотя минуту со мною! Девочка! Целую твои ручки, губки, глазки, все, все! 22-го, значит, у Лены? Буду в городск<ом> саду в 9 ч.
69. В. В. ПАЩЕНКО
22 июня 1891. Измалково