98. Ю. А. БУНИНУ
Середина октября 1891. Орел
Что же ты мне опять не пишешь, Юринька?.. Знаешь, -- мне это очень горько. Я тебе ни йоту не врал, когда писал, что во всяком горе и страдании я надеялся не совсем потеряться, помня, что у меня есть человек, в дружбе и участии которого никогда не придется разочароваться, с которым мне не будет страшно... Понимаешь ты меня? -- В горе я больше всего боюсь его, боюсь его, как ребенок тихой, громадной и сумрачной комнаты... В этой комнате, я вспоминал, ты со мной и мне не так будет страшно...
Не хочу сказать, драгоценный мой, милый, что я в тебе "разочаровался"... Я не "знаменская маменька" и не жид -- наивный. Но дело в том, что ты -- человек и можешь забывать меня...
Ох, и грустно же мне бывает иногда!.. Отчего? Не знаю, брат. Бессилен я во всем, как старая собака. Вот я теперь живу, напр.: утром вскакиваю в 6 часов и бегу читать корректуру1. В шуме и работе пребываю до 1 часу. Потом жду 4 часов пока придет из Управления Варя. Иду к ней, читаем, разговариваем (не вспоминай "литерат<урные> вечера" Верочки!2...) Бывает иногда очень хорошо... Но в общем -- суетливо, утомительно. Не могу я так жить. Прежде чувствовал, а теперь почти убежден, что (может быть, глупо!) нету смысла в этой будничной, хотя бы даже рабочей жизни. День мелькает за днем как в тумане. Все хлопочут, уверивши себя, что так и надо, что хлопоты кому-то нужны... Понимаю еще, вполне понимаю... ну хоть ваши прежние хлопоты, но вот этих, какие вокруг меня -- нет.
Вот и я также. Нет у меня тихой внутренней жизни... Должно быть мы не умели ценить некоторых (конечно, только некоторых) дней в Озерках...
Все хвораю. Страшно доняли зубы, насморк. Поселился я не у Афонского, а на Борисоглебской ул., в номерах Малейжикова. Оказалось, что поселился чуть не в публичном доме. Все номера пустые и часто оживляются ночью. Каково?
Пиши, пожалуйста.
Глубоко любящий тебя
Ив. Бунин.