29/III 92 г.
Никак не могу начать это письмо! Сижу и улыбаюсь... Чья же ты теперь собака? "Чузяя, улишная, или моя?" А мордочку, которая сказала бы это, хлопая глазками быстро-быстро ("я собака чузяя... ну стось?"), расцеловал бы всю, всю, каждую черточку, с самой нежною любовью! У, дорогая моя, умненькая девчурочка!.. Только как теперь твое здоровье? Не думай, Варек, что я не думаю о тебе, о твоей усталости; ей-богу, каждый вечер, как ложусь спать, думаю: "Теперь Варек спит -- прижухнулся... Уморилась моя ненаглядная"... Да ничего, Варек! Это благородно и хорошо. Вот погоди, будем жить вместе, буду я тебя убаюкивать, буду целовать твои утомленные глазки... Но когда же это? Боюсь я, что ничего-то не выйдет из Вырубовских обещаний1. А если даже выйдет, напр., к осени, то ведь это мучение! До каких же пор я буду шататься? Вот ты говоришь -- поучиться надо. Да еще бы не надо! А это было бы можно только тогда, когда я наконец почувствовал бы под собой "твердую почву".
Был я, Варек, в Харькове, вчера вернулся, а поехал в четверг2 вечером; возвратиться поскорей хотелось потому, что знал (ты написала), что ты мне напишешь. Только какое это письмо из "Сев<ерного> в<естника>"3? Убей меня Бог, если я посылал что-нибудь; даже и не думал. Письмо пришло в Орел, значит я и послал стих<отворения> из Орла. А ты знаешь, что я не посылал. Очевидно, это вторичный ответ относительно тех же стихотвор<ений>, про которые -- помнишь? -- написал на открытом бланке Волынский4. Письмо и карточка (varum?) {а почему (нем.).} осла Леона5 возмутили меня. Не пошлю я ему ничего... Да уж, кстати, о стихот<ворениях>: в 3-й книге "Наблюдателя" ругают меня, как собаку6, но, по счастью для меня, опять глупо. Говорят, что вся книга состоит из слез, что я повествую в каждом стихотв<орении> о своих муках, о своей мировой скорби и т.д. Где это у меня? А оканчивается рецензия так: "Мы не знаем, родня ли г. Бунин знаменитой поэтессе Екатерининских времен Анне Петровне Буниной, которой за ее вирши дали лиру с бриллиантами, но можем уверить г. Бунина, что теперь лир не дают даже и не за бунинские стихи"... Передаю не буквально, но смысл таков. Прочти. И странно -- это говорит "Набл<юдатель">, в котором была напечатана почти 1/3 моей книжки!.. Ну да черт с ними!
За что это ты хотела написать мне резкостей, увидавши мое письмо к Ев<гении> Вит<альевне>7? Что я там "широковещал"? Ведь ты же сама просила меня написать ей, говорила про ее пессимизм и вот я, как бы по случаю, написал, написал, впрочем, искренно то, что думал. Но ни широковещать, ни поучать я не хотел и не дурак, чтобы думать, что писал ей необыкновенную мудрость. Эта мудрость дешевая, старая, но, вероятно, ее надо вспоминать почаще... А за что ты могла рассердиться -- этого сам Соломон8 не поймет.
Карточки еще не готовы, фотограф меня надул, говорит, что страшная масса работы. Готовы будут в четверг. Следовательно, послать тебе будет нельзя, -- ты будешь в Ельце?.. Снялся я en face (кабинетные 1/2 дюж<ины>)9 и в профиль (визитные 1/2 дюж<ины>) и натворил ерунды: дело в том, что в Полтаве две фотографии принадлежат Варшавскому, -- одна называется "Новороссийская фотография Варшавского", а другая просто "Фотогр. Варшавского", и "новороссийская" много лучше, а я этого не знал и снялся у "Варшавского -- просто"... Ну да ничего.
Как же ты не знаешь, сколько пробудешь в Ельце? Отдохни, Варюшечка! Только слышишь, собака, вот тебе приказ (надеюсь, что ты это слово не поймешь буквально, а если и поймешь, то вспомни, что и ты можешь мне приказывать -- клянусь Богом, с наслаждением исполню): будь умница, не якшайся с разными Левитусами10 etc; помни, что все это -- жалкие пародии на людей, на ум, на остроумие и на изящество, и не пародии только на глупость и отвратительное самомнение, Мы, Варюшечка, еще очень молоды и нам стыдно преднамеренно примыкать к дуракам. Долг каждого молодого человека -- рваться повыше, получше куда.
А из Ельца напиши, сообщи свой адрес, не забудь похристосоваться со мною в Светлый день11, вспомнить твоего самого преданного друга.
Весь твой, весь И. Бунин.
139. В. В. ПАЩЕНКО
10 апреля 1892. Полтава