Не помню, не помню ни одного твоего письма, которое разорвал бы спокойно -- все дрожит внутри, потому что знаю, знаю, знаю, что больно мне будет, что всю ту нежность, глубокую нежность, которой переполняет мне сердце разлука с тобой -- истомит твое молчание, а потом оскорбит неправда. Ах, эта неправда! Вся душа моя встает на дыбы! И ни одно-то мое желание не исполнялось никогда, наперечет те минуты, которые пришли именно тогда, когда ждал их -- всегда обещание, как ребенку, и неисполнение всегда -- взять хоть последнее: "Когда приедет В<арвара> В<ладимировна>?" -- "Тогда-то". -- "Толкуйте! Она пробудет до таких-то пор". И всегда другой прав, другой знает, а я нет. Я только просил тебя о приезде1 и ты знала, что не исполнишь мою просьбу, заранее знала -- и, конечно, говорила другое -- это стало законом. И письма твои от этого связанные, холодные и как быть им несвязанным, когда человек неискренен -- а зачем? Освободи ты себя, ради Христа, от этого -- лучше же будет наша общая жизнь, дружнее! Еще до сих пор у меня руки холодеют от волнения, когда жду тебя -- вчера, напр., весь день на вокзале в Харькове, но ведь уже и знаю заранее, что ни к черту все мои ожидания и напряженное чувство все равно упадет и потухнет. Так убивались все лучшие потребности моей любви -- красота всякой любви, так убивалась моя веселость и ее осталось уже немного -- последние лирические письма дописываю!

Деньги посланы 10-го, значит, получены в Ельце 12-го, самое большое 13-го, твое письмо послано 15-го -- чего же о них спрашиваешь? Относительно Бюро сама знаешь, что без тебя лично дело пойдет черепашьим шагом2. А тут еще одна барыня из Перми приехала -- ей место выискивают. Относительно Лизы3 -- ты ведь знаешь, по крайней мере, то, что в Полтаве мы все равно останемся ненадолго -- это не может быть иначе, нельзя здесь оставаться еще более года (Далее зачеркнуто: нельзя.), рано приковываться к захолустью.

Ну, прощай! Твой Ив. Бунин.

Чем ты лечишься? Отчего не написала про свое здоровье посерьезнее?

194. В. В. ПАЩЕНКО

22 августа 1894. Полтава

Еще вчера, до получения твоего письма, мы разговаривали с Юлием о твоем месте. Он прямо сказал, что твое присутствие здесь необходимо. "Через день, через два может приехать Кулябка, а ты знаешь, что и он может сказать -- "что же я могу без нее сделать, какое же заявление подам?" От себя, -- говорил Юлий, -- я нахожу даже вредным подавать заявление. У меня ведь не те отношения с Шкларевич<ем>, чем у Кулябки. Кулябке Шкларевич верит без возражений, мне -- весьма легко может отказать, хлопочет мол за жену брата, воспользовался временным заведыванием".

Сегодня опять было совещание, на котором присутствовал и Велецкий. Решили, что тебе нужно немедля приехать, подать прошение, а Юлий пошлет письмо Кулябке. Именно говорил Велецкий, чтобы отрезать Кулябке отступление, она должна приехать поскорее.

Вот положение дела. Письмо П. П. Юлий нашел совсем неудачным -- говорит: "все время в письме идет укор -- про малость жалованья, про вред здоровью, про отпуск". " Все это, вместе взятое, оскорбило меня, пишешь ты, а потому ухожу, а далее: позвольте выразить глубокую признательность за все..." Иронией звучит! Завтра пойду к Старицк<ому> и скажу, что ты отказалась от места1 -- ты отлично знаешь, что я давно был против этого места.

Извести о выезде, если можно, приезжай с курьерск<им> поездом.