Положение моих дел такое: позавчера ездил к Поповой1, отвез ей для просмотра те рассказы, которые должны войти в книгу. Вчера ее видел: она просмотрела почти все, просит добавить "Сутки на даче", так как я ей сказал, что это вещь, которая может вызывать некоторые толки. А она именно этого хочет, настаивает, чтобы я дал книжке какое-либо звонкое заглавие. Кроме того, предлагает одновременно выпустить народную книжечку из 2-х моих рассказов2 -- "На край света" и "Кастрюк"; книжечка эта будет продаваться копеек по 5-10. Затем попросила приступить к окончательному соглашению: даст по 25 р. за лист. Значит, мне придется всего рублей 300: за книжку рассказов листов в десять рублей 250 и за народную книжечку, в которой будет листа 1 1/2 - 2, рублей 40-50. Я согласился. Деньги я попросил заплатить мне, а не то, чтобы я получал после проценты с продаваемых экземпляров. Она согласилась. Теперь сижу переписываю "Сутки на даче" -- хочет просмотреть. Кабы не отказалась? Затем я предложил ей издать "Песнь о Г<айавате>"3. Она не прочь, половину "Песни" прочла, хвалит, но, говорит, еще посоветуюсь с кем-то. Вот бы дал Бог!
Вечером был у Кривенко. Софья Ермолаевна теперь великая моя поклонница. Я прочел им "Сутки на даче". Оба в восторге. Ведь Кривенко-то не читал. Софья Ермолаевна настаивает, чтобы он поругался с Скабичевским и чтобы рассказ был напечатан в "Нов<ом> слове". Но когда же теперь? Даже если бы "Русская мысль" согласилась напечатать4, все равно нынче или завтра напишу, чтобы выслали обратно: верно, уже прямо в книжке пойдет. А как жаль-то! Ведь в книжке никто не обратит внимания! Попова хочет через несколько дней начинать печатать. Но когда она даст денег? Конечно, не раньше, как напечатает книгу. А просить теперь -- немыслимо. Христа ради, помоги -- попроси Алешу, дайте рублей 25 поскорее. Через несколько дней я буду голодать.
Твой И. Бунин.
Пиши и высылай! (Приписано карандашом в начале письма.)
247а. НЕИЗВЕСТНОМУ ЛИЦУ
Между 1 u 5 ноября 1896. Петербург
Спб.
Малая Итальянская, 3.
Многоуважаемый
Владимир Петрович!