Примите увер. и пр. И. Ч-ов.
395. Ю. А. БУНИНУ
25 декабря 1899. Одесса
Рад, слава Богу, Машенька благополучна1.
-- -- --
Чувствую себя очень скверно. Одинок, как собака в степи. Я так ласков и уступчив и заботлив с Аней, что нужно быть животным, чтобы вести себя так, как иногда ведет себя она. Я не идеальные требования предъявляю к жизни, -- я чувствую себя гадко даже в самых скромных желаниях. Теперь, когда она твердо спокойна относительно моей любви, относительно того, что все, что она ни захочет -- будет по ее желанию, когда эта история избаловала ее -- она распустилась, чувствует себя, вероятно, гораздо лучше, чем тогда, когда считала нужным быть "благородной", но ведет себя порою, как самая говенная бабенька. Да и вообще, повторяю тебе, я о ней теперь далеко не высокого мнения и за последнее время уже страшно насилую себя, чтобы быть ласковым. Любовь моя сильно уменьшилась и я порой не знаю, что это будет дальше, если обстоятельства не изменятся. Репетиции "Жизни за царя" продолжаются. Буквально ни одного вечера она не бывает дома, в нашей комнате только спит, одевается и раздевается -- и только. С самого моего приезда она присела в ней только три раза! И то только на час-полчаса. Можешь поверить этому? Она ласковых слов и движений ускользает, хотя, вбегая в комнату, вильнет хвостом, поцелует меня в шею, скажет какое-то ласкательное слово: "Постя!"2 -- и убежит. Цакни хмурится. Сейчас говорил с Э<леонорой> П<авловной> по этому поводу -- она говорит, что он не на меня хмурится, а на Аню. Я все-таки просил их помнить, что я ни в чем не виноват, не виноват в поведении Ани. Нынче ночью (Аня до четвертого часа была у Зои -- отправились после репетиции с компанией студентов спрашивать по улицам прохожих имена -- здешний обычай, т.е. конечно, холопский -- перед Святками3, -- а затем к Зое ужинать и петь романсы) -- так нынче ночью, говорю, слышал разговор Цакни с женой -- отрывки: "Аня убегает из дому, не может быть дома"... "Аня влюбляется в Барбашова..." На что Э<леонора> П<авловна> отвечала со смехом: "Глупости какие". Но, уверяю тебя, это легко может быть, несмотря на всю пошлость этой компании, которая не выходит из нашего дома и с которой Аня трунит над моей "старостью", причем Барбашев с холопской развязностью называл меня "компотом" -- так будто бы зовут стариков, -- по-моему, в борделях, конечно. Вот тебе образчик. Одним словом -- думаю, что это кончится все скверно. Подожду, а затем, может быть, заставлю себя, как это ни больно будет, послать все это к е<...> матери. Не будь жопой, подумай, что хуже будет, если я буду мучиться каждый день, каждый день. О, если бы ты знал мою злобу и боль!
396. Н. Д. ТЕЛЕШОВУ
26 декабря 1899. Одесса
Митрич, ей-богу, я очень рад был твоему нижегород<скому> письму1 -- и, конечно, собирался тотчас писать... Но, черт меня побери, -- все откладывал... Теперь уж решено, на днях буду в Москве -- и все поправлю. Целую тебя и кланяюсь Е<лене> А<ндреевне>.
Ив. Бунин.