Спасибо за присылку публикации1 и типун тебе на язык за карканье2! Очередь, о которой ты говоришь, мне совсем не нравится. Я уже привыкать стал к земле и, кроме того, сильно хочется работать. Вчера, получив твое письмо, внезапно почувствовал к тебе прилив нежности и, ей-богу, прямо-таки от всего сердца хотелось крикнуть тебе: работай! Поверь мне, -- меня прямо-таки огорчает твое молчание, мне просто нет никакой корысти. И особенно сильно чувствую это теперь, когда сам живу порядочной жизнью -- вдумчивой, артистической. "Р<усским> обозр<ением>" ты меня сильно взманил, но увы! Филиппов3! А как бы хорошо иметь близкий, родной журнал! Вот и "Жизнь" погибает, -- единственный живой во многих отношениях журнал. Черт его знает где теперь писать -- особенно стихи. Там было приятно уже по тому одному, что Поссе все-таки понимал кое-что. Кстати про стихи. Стихов у меня много и все великолепные, но "не управятся печатать" журналы. Мог бы дать кое-что и в газеты. Спроси-ка, пожалуйста, в "Курьере", сколько они могут платить за строку4. В журналах -- толстых -- я получаю 40-50 к., меньше не могу взять и с "Курьера". Могут ли они платить это? Да, пожалуйста, подумай о сборнике5. Непременно надо издать. Не давай спать Голоушеву6, пусть он сойдется с "Трудом" и в сентябре двинем! А то ведь этак закиснуть можно.
Скоро буду в Москве. На днях думаю на минутку в Одессу7. Пиши пока на Лукьяново, -- перешлют, если уеду. Кланяйся своим. От души тебя целую.
Твой Ив. Бунин.
Лукьяново, Тульск. губ.,
Ефремовен, у.
429. Ю. А. БУНИНУ
8 августа 1900. Ефремов
Ефремов, 8 авг. 1900 г.
Вчера приехал сюда с Евг<ением> и Осей1 в тарантасе. Всю дорогу я сидел читал, а Евгений придирался ко мне. Клянусь тебе честью, я не позволял себе ни звука в ответ, -- только плечами пожимал. Вечером, когда приехали сюда, я был очень добр и не имел ни малейшего намерения ссориться, ибо я отлично вижу, что мне некуда деваться: как работать в Москве или еще где? Конечно, хуже Огневки. И я всячески уклонялся от ссор. Но Евгений ни с того ни с сего кричит при хозяйке: "Свети лучше, скотина, я тебе подзатыльник дам..." Затем по матерну. Я только и сказал: "Ну, Евгений, ты болен". Вечером, когда закусывали, он заговорил со мной и я очень дружески с ним разговаривал. Значит, помирились. Сегодня утром он с Осей уехал в пузню2, я ушел в библиотеку. Возвращаюсь, и они возвратились. "Скоро едем?" Евгений говорит, что через часа два. "Ну, -- я говорю, -- схожу к Туббе". -- "Незачем". -- "Почему?" -- "Я ждать не буду, да и Дуня увяжется". -- "Она все равно знает, что мы тут". -- "Ну, одним словом, незачем шляться". -- "Ну уж это мое дело". -- "Нет, у<...> твою мать, не твое. Все это кончится тем, что я тебе голову на месте расколю". Мы так и глаза вытаращили. "Что с тобой?" -- "И убирайся от меня к х<...>, я тебя с собой не возьму" {Далее с новой страницы написано: "Вчера Евгений позвал меня ехать в". Вероятно, это первоначальное начало письма.}. -- "Так ты бы давно сказал, что не хочешь, чтобы я у тебя был". -- "Да, и не хочу". С страшной силой хлопнул дверью и ушел. Из другой комнаты: "Ты, е<...> твою мать, еще 14 лет тому назад должен был это сообразить, чтобы не шляться ко мне".
Ну-с, Юлий, что же мне делать? Дело действительно кончится смертоубийством. Он уже третий раз прямо говорит, чтобы я уезжал. Христа ради, помоги -- я ведь в поразительном положении. Горький прислал письмо, опять зовет3, остается в Полтавск. губ. до 1/2 сент. Христа ради, помоги добраться до Москвы. В Москве перевернусь, уеду в Питер, оттуда к Горькому4. Горький пишет, что Поссе уже, вероятно, в Питере и ни звука о том, что он уходит из "Жизни"5. Ради Бога -- помоги! Ты видишь, что мне делать. Клянусь Богом, я на этот раз ни сном ни духом.