Какая ночь! На всем какая нега!
Турбин не знал ни этих слов, ни Чайковского; но при первых же чистых звуках мелодии у него дрогнуло сердце: что-то нежно-призывающее было в них; а когда эти зовущие звуки определились в томительно-грустные, Турбину захотелось плакать.
Но рояль стих. Турбин встал: ему хотелось еще музыки, но он не знал, что назвать. Он подумал о «Молитве девы»… но это было как-то неловко сказать.
— Будьте добры, сыграйте еще что-нибудь, — обратился он к члену суда.
— Что же? — спросил тот, перебирая ноты.
— Что-нибудь Бетховена.
Член суда посмотрел на него внимательно.
— Сонату? — спросил он. Турбин в смущении качнул станом.
— Да, сонату…
— Какую же?