Харьковская городская Дума протестует против террора. Возмущается, а в заключение говорит, что это "наносит последний удар революции и демократии". [...]
24 сентября/7 октября.
Комнаты, снятые нами у Буковецкого, реквизированы. Третий день Ян хлопочет. [...]
Я присутствовала в квартире Буковецкого, когда ввалились австрийцы, -- нынешние хозяева наши -- и стали занимать [нашу] будущую комнату, где живет пока Нилус, чтобы водворить в ней украинского морского офицера. Я два раза нарочно загораживала путь, и два раза на меня направляли штык. Русский, т. е. украинский, морской офицер стоял и спокойно смотрел. [...]
6/19 октября.
[...] Яблоновский написал открытое письмо Горькому. [...]
7/20 октября.
Письмо от Н. А. Скворцова. Юлий Алексеевич был в постели довольно долго. Письма посылать запрещено. Телешов не может добиться разрешения на выезд из Москвы. Скворцов пишет про него: "Он похудел, отощал, стал чрезвычайно нервен". Про Юлия Алексеевича: "осунулся, почернел, глаза ввалились". [...]
[...] Ян говорит, что никогда не простит Горькому, что он теперь в правительстве.
-- Придет день, я восстану открыто на него. Да не только, как на человека, но и как на писателя. Пора сорвать маску, что он великий художник. У него, правда, был талант, но он потонул во лжи, в фальши.