Трудно описать, что пережили мы вчера. Такого состояния я никогда не испытывала. [...]
Около 10 часов по астрономическому времени слышим голоса под окнами во дворе, стук сапог, лязг берданок. Влетает Анюта, бледная, но спокойная:
-- Пришли. И пошли прямо к Евгению Осиповичу [Буковецкому], в столовую.
Ян остается на месте за письменным столом. На столе маленькая керосиновая лампочка -- дожигаем остаток керосина. Я не выдерживаю и иду туда, где обыскивают. Стараюсь быть спокойной. А между тем уверена, что кончится большой бедой. В буфетной, где как раз находились солдаты с берданками, за тонкой перегородкой, лежит в пустой комнате много нестиранного белья наших сожителей. Они затянули со стиркой и теперь нет возможности перестирать все это количество. Если заглянут туда -- все пропало... Красноармейцы, самые обыкновенные великоросы, стоят как-то конфузливо. Прохожу мимо, здороваюсь, кланяюсь, прохожу в столовую, где живет хозяин. Около столовой маленькая комнатка, в которой стоит комод. Начинают обыскивать именно этот комод. Считают рубашки. За обеденным столом, где час тому назад весело пировали скромные именины, сидит высокий, с наклонностью к полноте молодой человек и записывает, сколько чего обыскивающие находят. Я сажусь за этот же стол, слушаю и смотрю. Слышу, спрашивают:
-- Сколько рубашек?
-- Семь, -- отвечает хозяин, который все время что-то безостановочно говорит.
Начинают считать. Оказывается девять. Возмущение.
-- Как не стыдно, -- говорит записывающий, -- интеллигентный человек, а обманывает.
-- Да помилуйте, -- говорю я, -- какой мужчина знает, сколько у него в комоде белья!
[...] Кроме рубашек, все оказалось правильным. Обыскивающие вошли в столовую.