Нынче опять был дождь, хотя клонит, видимо, на погоду. Сейчас 6 часов, светло и ветрено, по столу скользят свет и тени от палисадника. Речка в лугу как огромное ослепительное, золотое зеркало. Только что вернулись от Таганка, ста восьмилетнего старика3. Весь его "корень" -- богачи, но грязь, гнусность, нищета кирпичных изб и вообще всего их быта ужасающие. Возвращаясь, заглянули в избу Донькиной старухи -- настоящий ужас! И чего тут выдумывать рассказы -- достаточно написать хоть одну нашу прогулку.
Мужики "барские" называют себя, в противовес однодворцам, "русскими". Это замечательно.
- - -
Таганок милый, трогательный, детски простой. За избой, перед коноплями, его блиндаж; там сани, на которых он спит, над изголовьем шкатулочка, где его старый картуз, кисет. Когда пришел, с трудом стащил перед нами шапку с голой головы. Легкая белая борода. Трогательно худ, опущенные плечи. Глаза без выражения, один, левый, слегка разодран. Темный цвет лица и рук. В лаптях. Ничего общего не может рассказать, -- только мелкие подробности. Живет в каком-то другом, не нашем мире. О французах слабо помнит -- "так, -- как зук находит". Ему не дают есть, не дают чаю, -- "ничтожности жалеют", как сказал Григорий.
Говорит с паузами, отвечает не сразу.
-- Что-ж, хочется еще пожить?
-- А Бог ё знает... Что-ж делать то? Насильно не умрешь.
-- Ну, а если бы тебе предложили прожить еще год или, скажем, пять лет? Что бы ты выбрал?
-- Что ж мне ее приглашать смерть-то? -- (И засмеялся и глаза осмыслились.) -- Она меня не угрызет. Пускай кого помоложе, а меня она не угрызет -- вот и не идет.
-- Так как же? Пять лет или год?