[...] Телефон. [...] -- Это Екат[ерина] Павловна [Пешкова. -- М. Г.]. -- На минуту захватывает дыхание. [...] -- Я в Ницце. Не можете ли вы приехать повидаться? -- Сейчас трудно. Из Грасса нет прямого сообщения. Нужно ехать через Канн. [...] -- Мы приедем в Канн. -- Хорошо, буду ждать вас у решетки, при входе с вокзала. Буду в вязаном пальто -- вдруг вы меня не узнаете. [...]
Поехала в Канн. [...] незаметно провела время до прихода поезда из Ниццы в 6 ч. 30 м. Уже прошла вся публика. Их нет. Жду. Сердце бьется. Ведь Ек. П. была последней, кого я видела в Москве в день нашего отъезда на юг в мае 1918. И первую я должна увидеть оттуда.
Наконец, вижу идет дама, чем-то очень напомнившая мне Савинкову, довольно полная, весело мне машет. -- Екатерина Павловна!
Мы поцеловались. Потом я поздоровалась с Брежневым. Зашли в Consigne. Сдали ее кожаный чемодан и беличье пальто (очень красивой темной белки). Куда идти? Я повела их к англичанам. Заперто. Пошли [...] сели в глубине кафе, спросили St. Raphael.
Сначала о родных. Мать ее жива, ей 80 лет. Жена Максима не хочет ехать в Россию. Максим ничего не делает, даже марки перестал собирать серьезно. Говорила о Мите10, о его болезни. Ек. П. обещала повидаться с ним. [...] Я спросила, нельзя ли нам достать от наших наши дневники, старые письма и, если остались, вещи? Ек. П. сказала, что кое что может провезти. -- "А вот если бы раньше, Ал. М. [Горький. -- М. Г.] мог бы все, что угодно, вывезти -- у него багаж не осматривали". [...] С Малиновской не видалась, т. к. она занимала высшие посты у большевиков. С Толстыми не видается, "он слишком много дружит с большевиками, покупал дешево мебель. А затем его пьеса "Императрица"..." Умер Крандиевский, сама по-прежнему глуха... "Скирмунт живет у меня. В Париже он пропадал. Было трудно, но я устроила ему визу. И теперь он снова стал таким, каким был до заграницы". "Вообще, я с большевиками не видаюсь, видалась с одним Дзержинским и считаю его порядочным человеком".
-- Как же?
-- Он считал, что раз он находится в правительстве, которое признает расстрелы, то он не может уклоняться от каких бы то ни было мест. Он единственный из всего ГПУ, с которым можно говорить. Когда я начала работать в Кр. Кр., я решила никогда не обращаться в ГПУ. Но однажды надо было спасти одного человека и я решила обратиться к Дзержинскому. Я была удивлена, что он выслушал меня. Он вникал в каждый случай.
Я спросила о двух знакомых в Соловках11. Она сказала, что теперь в Соловках хорошо. Переменили администрацию. А кто в [неразборчиво написанное слово. -- М. Г.] -- тот, значит, работает и сам вроде как в администрации.
Потом она спрашивала, правда ли, что Ян страшный монархист. Я сказала, нет, ничего страшного. Он примет всякую власть, кроме большевицкой.
Она выразила сожаление, что Ян не в России теперь. Я сказала, что он большевизм не переносит, как я кошек, что в Одессе, где мы ощутили его всей кожей, он чуть не заболел от одного вида большевиков.