Жили тут Минские2. Я раза 3 с ними встречалась, он не узнавал меня. [...] Раз мы с Яном увидали их. Шли навстречу. Минский повернулся на 90° и стал смотреть через улицу, а Ян меня крепко схватил за руку. Я думала, что он хочет обратить мое внимание на то, что это русские, а он, пройдя, сказал: -- Да это Минский. -- И стал декламировать его стихотворение о Сирокко, посвященное Гиппиус.
Ян говорил об его стихах -- Неправда, что он плохой поэт, как его теперь расценивают. Он очень искусный стихотворец! [...]
Приехали Фондаминские. [...] Страстно, яростно он говорит только о политике, при чем обнаружилось, что он хочет уловить доминирующее желание молодежи в СССР и работать с ними: -- Дайте мне десяток молодых людей оттуда и я пойму, что им нужно. [...]
24 февраля.
[...] Получила на днях письмо от Манухиной, очень хорошее, и от "Lopatin". [...] в нем она прислала письмо Каллаш к ней.
Все письма длинные -- вот 3 русские женщины, чисто русские души, все души религиозные и напряженно верующие -- какие они разные!
Культурность и умственно-духовное напряжение Манухиной, воспитанное десятилетним чтением католических книг, серьезное отношение к себе, к своей работе. [...] Писание для нее -- служение в меру сил. Страстность, блеск, беспорядочность, безудержность Каллаш, издевающейся надо всем и над всеми, начиная с себя самой, какая-то религиозная одержимость. И, наконец, взволнованное чувство Бога Лопатэн, ее художественность в религии, богатство религиозного восприятия и, в то же время, не меньше, чем у Каллаш, страстность ко всем -- и друзьям, и врагам. Но, если у нее есть тонкий юмор, то у Каллаш -- сатира, порой довольно грубая, порой блестящая.
Все три писательницы, все три любят литературу, но по-разному. [...]
24 февраля.
[...] стали говорить о Толстом [А. Н. Толстой. -- М. Г.], и тут обнаружилось, что и Фондаминский и полковник считают его необыкновенно интересным человеком и И. И. сказал, что его личность несравнима с личностями Зайцева, Куприна, Шмелева. Меня это удивляет, неужели если человек буфонит, смешит, то, значит, личность его выше? [...] Ведь Толстой очень однообразен -- рассказы о действии желудка с подробностями, утаскивание золотых перьев с шуточками, переход на "ты", якобы в пьяном виде, съедание какого-нибудь блюда, предназначенного для всех. Действительно, все это он делал талантливо, но и только. Но почти никого он не умеет представлять и, конечно, он как писатель несравненно выше, чем как рассказчик, как собеседник. [...] Но у него был шарм, комичность фигуры, и то, что он себе сказал, что ему все дозволено, а это очень ошарашивает людей. [...]