И никто из этой молодой компании и не подозревал о той драме, которую он еще не изжил.
Вспоминала Людмила Сергеевна в другой раз, когда она уже была курсисткой, как она приглашала его поехать на какое-то собрание рабочих. Он, подсмеиваясь над их увлечением социализмом, сначала отказался, что её огорчило. Но, когда она на следующий вечер сидела "в ледяной конке", то увидела бегущего Ивана Алексеевича "в высокой барашковой шапке и зимнем черном пальто с барашковым воротником". Она была в восторге, думая, что и он заинтересовался рабочим движением...
Мне же кажется, что он больше интересовался "Людмилочкой", как он называет её в одной своей записи.
Познакомился и вошел в приятельские отношения с переводчиком Ф. Ф. Фидлером.
Он был из русских немцев. У него тоже в день его рождения бывал "весь литературный Петербург". Я раз попала к нему на подобное сборище; буквально с трудом можно было протолпиться.
Он был страстным коллекционером; кроме автографов и других литературных реликвий, он брал у каждого курящего литератора папиросу. Иван Алексеевич восхищался: "Ведь это характерно -- кто какую папиросу курит! Я, например, очень тонкую, а вот Мамин -- толстенную, как и цигарки, у каждого разные... Вообще он прелестный человек!" -- прибавлял он неизменно.
У Фидлера было большое горе: жена парализована. Когда я видела ее, паралич дошел уже почти до самой шеи. Но она была очень благостно ко всем настроена, улыбалась.
В редакции "Нового Слова" Иван Алексеевич познакомился с молодой писательницей, сестрой профессора философии Льва Михайловича Лопатина, писавшей под псевдонимом К. Ельцова. Я знала почти всю эту замечательную семью. С Екатериной Михайловной была дружна в эмиграции, познакомилась же с ней, когда мне было тринадцать лет.
Ею написаны интересные воспоминания о Соловьевых, часть их напечатана в "Современных Записках".
Она росла с детьми историка Сергея Михайловича Соловьева, была на "ты" и с знаменитым философом.