После панихиды к вдове стали подходить знакомые и выражать ей сочувствие. Подошел и один из лавочников в Глотове со словами:
-- Позвольте вас поздравить с новопреставленным..."
И несмотря на ужас и горе, Ваня это поздравление запомнил и через двадцать один год в рассказе "Астма" приводит его.
Им с Юлием постелили в кабинете. Ваня так одетый и повалился на диван, спал со странными кошмарами, -- всё казалось, что сам покойник ходит вместе с гостями и всё переставляет, переносит мебель из комнаты в комнату.
Утром его особенно остро пронзила лиловая крышка гроба, поставленная у главного крыльца. Весь день ходил, как ошалелый, по саду, заглядывал в детскую, где малыши уже беззаботно играли, не понимая, что случилось. Трогала и плачущая украдкой нянька, называвшая их сиротами.
В доме шли панихиды, приезжали и уезжали родные, соседи, заходили местные друзья и знакомые. Прислуга с ног сбивалась, подавая то обед, то чай, то ужин...
На утренней панихиде было положение во гроб, и в гробу покойник казался страшнее, особенно от замены простыни золотым парчевым покровом.
Вторую ночь Ваня почти совсем не спал, в коридоре через дверь в зал он услышал чтение дьячка: "возвышают реки голос свой... возвышают реки волны свои...".
"Дрожь восторженных слёз охватила меня..." ("Жизнь Арсеньева"). Он вышел через коридор на заднее крыльцо и долго ходил вокруг дома по двору, затем остановился и стал смотреть за реку на флигель, где жили Туббе, увидел в одном окне огонь...
"Это она не спит, -- подумал я, -- "Возвышают реки голос свой, возвышают реки волны свои", -- подумал я, -- и огонь лучисто задрожал у меня в глазах от новых слёз счастья, любви, надежд и какой-то исступленной, ликующей нежности". ("Жизнь Арсеньева").