Он настойчиво требовал, чтобы они остановились в Ельце. Старшие братья долго отговаривали его, но в конце концов уступили, и ему пришлось еще раз пережить на крыльце дома Пащенко тяжкую минуту. Отворил ему дверь сын доктора и, волнуясь, резко сказал, что "адреса сестры они не знают, а родители не желают его принимать..."
Из Ельца братья поехали на Бабарыкино, в Огнёвку, где уже собралась вся семья Буниных.
Легче всего было Ивану Алексеевичу с отцом, который без всяких слов умел его успокаивать, иногда брал гитару и тихонько напевал приятным голосом старинные русские песни. Только раз он сказал ему: "Помни, нет больше беды, чем печаль..." И в последние месяцы перед своей кончиной Иван Алексеевич очень мучился о последних годах жизни отца. Он представлял, в каких условиях он жил и в каких условиях застала его смерть среди снегов, без медицинской помощи, а болел он тем же недугом, каким и Иван Алексеевич. Вспоминал же он всегда его с несказанной любовью, восхищался его образным языком, считал, что он унаследовал от него свой художественный талант, повторял часто его слова: "Всё в жизни проходит и не стоит слёз..."
Мать, конечно, страдала за сына и много молилась. Один Евгений едва сдерживал свою радость, что эта "история кончилась". Юлий уговаривал младшего брата поехать в Петербург: "Необходимо тебе завести личные сношения с редакторами, ты уже печатаешься в толстых журналах, а с тобой никто не знаком..." Советовал на обратном пути побывать и в Москве, познакомиться с редакторами "Русской Мысли" и "Русских Ведомостей". "У тебя ведь есть, -- говорил он, -- новый рассказ, написанный летом, "Тарантелла" ("Учитель"), и его следует устроить получше..."
Особенно уговаривать и не было нужды: Иван Алексеевич сам рвался из деревни. Несмотря на горе, он в это время с особенной зоркостью и остротой ко всему присматривался, -- всё его ранило с особой силой -- и нищета деревни, и некультурность помещичьих домов, и какая-то отрешенность деревни от всероссийской жизни.
Удерживала его в деревне надежда, что он узнает о ней. И он оставался в Огнёвке до конца декабря, когда от неё пришло письмо, поражающее сухостью, какой-то неженской логичностью -- точно она ушла из какого-нибудь учреждения, а не от близкого человека. Для меня ясно, что Лика -- не Варвара Владимировна. На клочке бумаги Иван Алексеевич написал: "Лика вся выдумана". Только в самом начале Лика -- девица Пащенко, но и то внешность её приукрашена, преувеличен рост.
Критик Кирилл Зайцев правильно написал: "Существовала ли Лика? Такой, как она изображена в романе -- никогда. Но, переживая наново свою жизнь, поэт именно так её увидал, -- создал её и наново влюбился в созданный им образ, -- влюбился так, что испытывал блаженство и страдания любви и ревности".
Это верно. Он сделал Лику женственней, человечней. Повторяю, "Жизнь Арсеньева" не жизнь Бунина, а роман основанный на автобиографическом материале, художественно измененном. Лика умерла, а Варвара Владимировна благополучно вышла замуж за Бибикова.
Эти последние годы были ознаменованы в России неожиданными событиями: 1891 -- голод; 1892 -- холера; 1893 -- начало переселенческого движения; 1894 -- смерть Александра III и вступление на престол Николая II.
Полтавское земство, будучи передовым, горячо отзывалось на всё это. Молодому человеку было о чем подумать, слушая различные мнения, принимая участие в спорах, обсуждениях. Это больше университета! За жизнь в Полтаве у него окрепла начавшаяся в Харькове любовь к Малороссии, по нынешнему к Украине, которую он исходил и изъездил вдоль и поперек; бывал он со статистиком Зверевым на всяких опросах на местах, что позволило ему ознакомиться с населением и сравнить его с великорусским. Со Зверевым он ездил и на переселенческий пункт, откуда чуть ли не всё село тронулось в далекий Уссурийский край.