Счастливцевъ (жмется).
Бичевкинъ. Онъ Ляпунова игралъ, а я Фидлера-съ. Еще на репетиціи онъ все примѣривался. "Я, говоритъ, Аркаша, тебя вотъ какъ въ окно выкину: этой рукой за воротъ подниму, а этой поддержу, такъ и высажу. Такъ, говоритъ Каратыгинъ дѣлалъ". Ужъ я его молилъ, молилъ, и на колѣняхъ стоялъ, "Дяденька, говорю, не убейте меня!" -- "Не бойся, говоритъ, Аркаша, не бойся!" Пришелъ спектакль, подходитъ наша сцена; публика его принимаетъ; гляжу: губы у него трясутся, щеки трясутся, глаза налились кровью. "Постелите, говоритъ, этому дураку подъ окномъ что-нибудь, чтобъ я въ самомъ дѣлѣ его не убилъ". Ну, вижу, конецъ мой приходитъ. Какъ я пробормоталъ сцену -- ужъ не помню, подходитъ онъ ко мнѣ, лица человѣческаго нѣтъ, звѣрь-звѣремъ; взялъ меня лѣвою рукой за воротъ, поднялъ на воздухъ, а правой какъ размахнется, да кулакомъ меня по затылку, какъ хватитъ... Свѣта я не взвидѣлъ, Геннадіи Демьянычъ... сажени три отъ окна-то летѣлъ, въ женскую уборную дверь ирогаибъ. Хорошо трагикамъ-то. Его тридцать разъ за эту сцену вызвали; публика чуть театръ не разломала, а я на всю жизнь калѣкой могъ быть: немножко Богъ помиловалъ... Пустите, Геннадій Демьянычъ!
Несчастливцевъ (держитъ его за воротъ).
Эффектно! Надо запомнить (подумавъ). Постой-ка! какъ ты говоришь? я попробую.
Счастливцевъ (падая на колѣни).
Батюшка, Геннадій Демьянычъ...
Несчастливцевъ (выпускаетъ его).
Ну, не надо убирайся! Въ другой разъ... Такъ вотъ, положилъ онъ мнѣ руку на плечо. "Ты говоритъ... да я, говоритъ... умремъ говоритъ"... (Закрываетъ лицо и плачетъ. Отирая слезы). Лестно! (Совершенно равнодушно). У тебя табакъ есть?
Счастливцевъ.
Какой табакъ, помилуйте! Крошки нѣтъ.