-- Нет! -- отвечал я. -- Я не знаю в русском революционном движении ни одного более блестящего имени, как Азефа. Его имя и его деятельность более блестящи, чем имена и деятельность Желябова, Сазонова, Гершуни, но только... под одним условием, если он -- честный революционер. Но я убежден, что он -- провокатор, агент полиции и величайший негодяй!
-- Вот, товарищи, какое положение! -- добавил я, обращаясь ко всем присутствующим. -- Мы с вами горячо, сколько недель подряд рассуждаем о том, первый ли человек в революционном движении Азеф или это первый негодяй, и не можем убедить друг друга, кто из нас прав! Что касается меня, то я по-прежнему твердо убежден, что прав я: Азеф -- провокатор!
Глава XXXIII.
Поездка Аргунова в Петербург -- Письмо Лопухина Столыпину об Азефе. -- Эсеры убедились, что Азеф -- провокатор. -- Бегство Азефа. -- Совместное заявление эсеров и мое об окончании дела Азефа. -- Натансон приходит "мириться". -- Мои письма к Лопатину и Кропоткину, и их ответы.
Эсеры просили суд сделать перерыв в занятиях на некоторое время для дальнейшего расследования дела.
Затем они просили у суда разрешения послать специального человека, члена Ц. К. Аргунова, в Петербург, собрать там материалы, обличающие Лопухина в двойной игре. Без разрешения суда этого они сами сделать не могли. Суд согласился и, как это у нас было условленно сообщил мне, об этом. Я видел, что слово "Лопухин", помимо моей воли, будет выброшено на улицу, но помешать этому не мог...
Скоро из Петербурга Аргунов прислал поразившее эсеров известие. Они устраняли всякую мысль о какой либо двойной игре Лопухина. Затем в Париж вернулся и сам Аргунов со сведениями, уличающими Азефа.
Когда Аргунов был еще в Петербурге, Лопухин написал известное свое письмо к Столыпину, где прямо называл Азефа агентом Деп. Полиции. Из своего письма Лопухин не делал секрета. Одновременно с тем, как его получил Столыпин, оно очутилось и в руках революционеров, а затем было напечатано заграницей. Письмо Лопухина имело огромное политическое и общественное значение. Правительство Столыпина это поняло и скоро жестоко расправилось с Лопухиным.
Когда я в Париже узнал о письме Лопухина к Столыпину, я написал в Петербург в Публичную Библиотеку Браудо и просил его лично передать прилагаемое письмо "общему нашему знакомому, о ком мы с ним беседовали в Париже последний раз". Этим путем через Браудо я и раньше раз или два писал Лопухину.
Я горячо благодарил Лопухина за нашу беседу между Кельном и Берлином и просил его извинить меня, что мне пришлось упомянуть его имя на суде надо мной. Я высказал пожелание еще раз встретиться заграницей и поговорить de omnibus rebus. Конечно, с Лопухиным, как и с Витте, я хотел говорить не о разоблачении Азефа, во всяком случае не только об этом, а об "Общем Деле", "Будущем", "Былом", о борьбе с реакцией и т. д. Моя тогдашняя борьба с Азефами вовсе не сводилась к вылавливанию и к разоблачениям того или другого провокатора, а имела в виду широкую политическую борьбу с русской реакцией. Об этом я открыто твердил во всех своих изданиях. Обращаясь к представителям русской государственности всех оттенков, я никогда не переставал говорить им о том, что нужно поговорить de omnibus rebus, чтоб избежать надвигавшейся катастрофы.