Я приветливо его встретил. Взволнованным голосом Натансон оказал мне:
-- Ну, В. Л., забудемте все, что было!
И он потянулся ко мне с объятьями...
Ему, по-видимому, в эту минуту казалось, что он заглаживает все, что до тех пор он делал по отношению ко мне, а я думал о другом:
-- Но неужели и впредь по отношению ко мне он будет делать то же самое, что делал и до сих пор?
Чтобы объяснить мое тогдашнее отношение к эсерам, скажу несколько слов.
Во время реакции я поддерживал все революционные и оппозиционные течения -- в том числи; и эсеров.
Но я и тогда знал, что в программе и деятельности эсеров было много такого, что самым ужасным образом могло отразиться на жизни всей страны в роковые моменты ее истории. На это я постоянно указывал самим эсерам, -- и на идейную борьбу с ними в своих изданиях я тогда звал всех. Но сочувствующие мне, даже кадеты, всегда относились безучастно к этим моим призывам. В тех же, кто тогда меня толкал на борьбу с эсерами из-за Азефа, я видел желание бороться с ними не столько, как с партией, из-за идей, сколько с отдельными личностями из-за их ошибок. Такая борьба не была моей борьбой, и толкавшие меня на нее никогда не были мне по пути.
Разоблачение Азефа я вел все время так, чтобы впоследствии мне не пришлось брать ни одного слова назад.
Я хотел его так же честно кончить, как я его честно вел.