Эти мои слова его поразили. Они слишком не гармонировали с тем, что я ему только что говорил, и он меня спросил:
-- Зачем мне уезжать? Я могу работать в России!
-- Нет, Николай Петрович! Вам не нужно оставаться в России, -- стал я отчеканивать свои слова. -- Вам нужно уйти от общественной жизни. Надо, чтобы вас на некоторое время забыли!
-- Почему? -- спросил он.
-- Н. П., -- ответил я ему, -- я положительно знаю, что в 1890 и 1892 г.г. вы из Шлиссельбургской крепости подавали прошения о помиловании.
-- Это неправда! это ложь! -- стал он почти кричать.
-- Это -- правда, Н. П.! Мне это говорил самый компетентный человек. Он мне это доказал! Последние слова я произнес сильно подчеркивая их, и несколько раз их повторил. Но, как ни хотелось мне это в тот момент, я не решился, однако, сказать Стародворскому, что я сам видел эти его документы и что копии их у меня имеются.
Стародворский продолжал горячиться, протестовал, грозил.
Тогда я ему добавил: у меня есть еще сведения, что, выйдя из Шлиссельбургской крепости, вы встречались и продолжаете встречаться с чинами Департамента Полиции.
Передо мной стоял не то совершенно растерявшийся, не то до белого каления взбешенный человек, со злобными и испуганными глазами. Он мне показался еще большего роста, чем был на самом деле. Он задыхался, слова его были отрывисты. Он рвал и метал. Такой же, по всей вероятности, был Стародворский в тот момент, когда ломом убивал Судейкина.