Они основали "Фонд вольной русской прессы" и стали издавать небольшие "Летучие Листки" такого же направления, как наша "Свободная Россия". Эти свои "Листки" они издавали три-четыре года. Но оба они, и Степняк и Волховский, прекрасно понимали, что для борьбы с реакцией мало таких "Листков", а нужен большой орган и они все время говорили о необходимости издавать "Колокол". Впрочем, свой будущий орган они не имели в виду называть "Колоколом", как не имели в виду и мы назвать свой орган "Колоколом", когда, готовясь к изданию "Свободной России", тоже говорили о "Колоколе". Для нас в Женеве и для Степняка и Волховскoго в Лондоне слово "Колокол" тогда было только таким условным названием, которое всем определенно могло говорить, что мы хотим основать разоблачительный орган, каким раньше был "Колокол" и каким потом было "Освобождение".
Из России к Степняку и Волховскому приезжало много известных русских общественных деятелей и литераторов. Их самих все хорошо знали в России, но таково было тогда проклятое настроение в России, что в продолжении многих лет Степняк и Волховский так-таки и не могли дождаться из России никакой помощи, чтобы начать орган, о каком они мечтали, как этого не удалось и мне. К ним так же, как и к нам, безучастно отнеслись представители тогдашней русской оппозиции, как Пентрукевич и Родичев, чьи имена тогда были у всех на устах. Русская оппозиция в те годы ни сама не создала своего органа, ни другим не помогла его создать. У нее не было никакого размаха в ее деятельности и она заранее, даже не начиная борьбы с правительством, отказывалась от нее и сама приготавливала свою печальную будущность.
Степняк умер прежде, чем ему удалось осуществить свои мечты -- основать большой орган.
В Британском музее вместе со мной целыми днями работал глубокий старик В. В. Берви (Флеровский), лет семидесяти слишком. Он едва ходил, плохо слышал и обнаруживал много старческих особенностей. Существовал потому, что бесконечно привязанная к нему жена следила за каждым его шагом и кормила его специально какой-то кашицей. Он представлял собою в полном смысле слова развалину.
Ко мне в Британском музее как-то подошел жизнерадостный Степняк. Коренастый, среднего роста, вся его фигура дышала здоровьем и железной волей. Показывая на Берви, он мне сказал:
-- Вот чего я не хотел бы, так это дожить до такого состояния!
Через несколько дней я получил городскую телеграмму: "Немедленно приходите. Убит Степняк".
Степняк вышел из своего дома и пошел к Волховскому через пустырь. Когда, по обыкновению задумавшись, он переходил через полотно железной дороги, на него наскочил поезд, и он был убит на месте.
Берви вернулся в Россию и после революции 1917 г. мне говорили, что он еще жил где-то на Кавказе...
Степняка сожгли в крематории близ Лондона. В похоронах приняли участие кроме русских и очень многие англичане во главе с Ватсоном. В крематории все были глубоко взволнованы и никто не мог ничего говорить. Только Ватсон сказал несколько слов о Степняке, как о своем друге и как о замечательном русском политическом деятеле. От имени русских к Ватсону подошел Волховский и, сдерживая рыдания, только пожал ему крепко руку и по-английски сказал ему: