Приговором суда я был признан виновным, но в виду того, что дело было чисто литературное и я не был связан ни с какой партией и не был замешан ни в каком покушении, то я был приговорен, как этого ожидали, не к десяти годам каторжных работ, а к полутора.
Вержбицкий, мой типографщик, печатавший "Народовольца", судился одновременно со мной и был приговорен к двум месяцам тюремного заключения.
На следующий день после процесса английские газеты дали полный отчет о процессе. "Тimes" посвятил не один столбец выдержкам из "Народовольца". Три номера "Free Russia" (1-3 No.No за 1898 г. органа "Друзей русской свободы") состояли исключительно из статей по этому делу; между прочим, была статья Ватсона "Государственный процесс". Газеты указывали, что процесс был подстроен английским правительством с целью подслужиться русскому и продажей "нигилиста" купить себе кое какие нужные уступки.
Выбор судьи для процесса, все ведете процесса, его подготовка -- показали, что консервативное правительство хотело непременно угодить русскому правительству и очень старалось добиться от суда обвинительного вердикта.
Спустя некоторое время после процесса представители некоторых английских либеральных учреждений подавали петицию об освобождении меня из тюрьмы раньше срока. Вначале, по-видимому, имелось в виду меня освободить и смотритель тюрьмы об этом мне говорил. Но через несколько дней тот же смотритель сообщил, что встретились затруднения для освобождения раньше срока... Понятно, эти "затруднения" шли из Петербурга.
Всякий раз, когда меня вызывали на суд, во всех английских газетах давался о нем отчет, и "Народовольца" газеты могли цитировать по готовому английскому тексту, сделанному русским правительством. Благодаря этому в "Таймсе" и в других английских газетах появлялись целые столбцы с наиболее яркими цитатами из моих статей лично о Николае II и о русском правительстве, о моем призыве к революционной борьбе.
До своего суда я, конечно, никогда не мог даже мечтать о такой широкой агитации. Русское правительство и английский суд мне, молодому эмигранту, оторванному от России, без связей, без средств, которому даже в своей среде приходилось бороться за самое право вести пропаганду в таком революционном духе, дали возможность громко, в мировой прессе, высказать все то, что у меня было на душе. Почти десять лет перед тем я с этими самыми взглядами приехал из Сибири заграницу, но обстоятельства все время мне мешали даже в самых скромных рамках выступить с ними в печати.
С чувством полного удовлетворения я мог сказать, что то, что я писал в "Народовольце", прочитали все, кто читают такие газеты, как "Таймс", Вот то радостное сознание, с каким я попал в английскую каторжную тюрьму.
По словам Дорошевича (в "Рус. Слове"), Горемыкин однажды сказал обо мне: Бурцев -- мой крестник! Когда его спросили, почему он называет меня своим крестником, он ответил:
-- Это я его засадил в английскую тюрьму!